(Очеркъ).
О поѣздкѣ въ Парижъ Иванъ Иванычъ Рябковъ мечталъ лѣтъ пятнадцать, и вотъ, наконецъ, мечты его осуществились. Особенно хотѣлось Рябкову въ "столицу міра" попасть къ выставкѣ, но это не удалось. Онъ было уже и отпускъ выпросилъ,-- Рябковъ служилъ рисовальщикомъ въ большой хромо-литографіи,-- и паспортъ уже получилъ, но Петька, четырехлѣтній сынишка его, проглотилъ гайку отъ подсвѣчника; отъ этого у него сдѣлалось воспаленіе кишекъ, и деньги, въ теченіе очень долгаго времени по грошику откладывавшіяся для поѣздки, въ двѣ недѣли разошлись на докторовъ и аптеку...
-- Теперь шабашъ,-- думалъ послѣ этой неудачи Иванъ Ивановичъ.-- Старъ ужъ я дѣлаюсь... кончено... уже за-границы не увижу...-- Но совершенно неожиданно онъ получилъ къ Новому году отъ хозяина сто рублей наградныхъ, и такъ же неожиданно привалилъ къ нему сверхсмѣтный заработокъ. Трактирщикъ Тризна, заколотивъ въ гробъ свою жену, Варвару Филипповну, почувствовалъ потребность пожертвовать въ соборъ образъ великомученицы Варвары, и образъ этотъ заказалъ Ивану Иванычу.-- "А ну, такъ все-таки поѣду,-- съ сердечнымъ замираніемъ говорилъ Рябковъ,-- Лувръ увижу, дрезденскую галлерею... въ Мюнхенъ, въ пинакотеку загляну тоже... Эхъ, вѣдь все же художникъ я, какъ ни какъ!.."
Въ Парижѣ Иванъ Иванычъ разыскалъ своего школьнаго товарища художника Пташникова. Въ былыя времена, ученикомъ рисовальной школы, Пташниковъ этотъ представлялъ изъ себя долговязаго, растрепаннаго, неопрятнаго верзилу. Теперь же Рябковъ увидѣлъ передъ собой стройнаго, красиваго мужчину, съ выразительными синими глазами, съ великолѣпной русой бородой. Рябковъ сначала было заробѣлъ: элегантность товарища, его важный, почти величественный видъ, роскошная обстановка его великолѣпной квартиры,-- на бѣднаго провинціала подѣйствовали ошеломляюще; онъ пугливо озирался и съ тоской говорилъ себѣ:-- "и зачѣмъ только я къ нему полѣзъ!.." Скоро, однако же, робость эта стала таять, минутъ черезъ десять Рябковъ уже думалъ, что Пташниковъ "ей-Богу добрякъ", а еще черезъ четверть часа уже смотрѣлъ на пріятеля съ той благодарной и ласковой радостью, съ какой провинившаяся, ожидавшая пинка собака трется у ногъ приласкавшаго ее хозяина.
-- Такъ вотъ ты какой, Николай Васильичъ!-- весело, почти съ умиленіемъ восклицалъ онъ.
-- Да, такой... Приходи, Ванюшка, ко мнѣ завтракать каждый день, запросто приходи. А завтра приходи и обѣдать,-- я и Жуйкина позову.
-- Да развѣ и Жуйкинъ здѣсь?!
-- Здѣсь... Измѣнился и онъ. Глазастый и губатый, какъ и раньше былъ, но сталъ толстъ и брюхатъ, сѣдѣетъ, и плѣшь у него почище твоей.
Обѣдъ у Пташникова на другой день былъ великолѣпный,-- съ трюфелями, съ шампанскимъ, а дессертъ и сыры были такіе, что Рябковъ не зналъ, какъ ихъ ѣсть, и ждалъ, чтобы первымъ за нихъ взялся хозяинъ. Рябковъ почти все время молчалъ, ежился, озирался, конфузливо запихивалъ въ рукава манжеты, то и дѣло наѣзжавшія на самые пальцы, и съ большимъ вниманіемъ прислушивался къ тому, что говорили Жуйкинъ и Пташниковъ. Тѣ оба были отлично настроены и ѣли, пили и говорили очень много.
-- То, что ты теперь пишешь, Николай Васильичъ, удивительно!-- восклицалъ Жуйкинъ.-- Прямо удивительно! Твоя новая картина,-- поразительный шедэвръ. Знаешь, я прямо говорю: ты еще не овладѣлъ секретомъ, но ты къ нему близокъ. Ты дѣлаешь теперь новый шагъ къ великой тайнѣ и теперь ты уже touche le sublime du doigt.