Рябковъ впился своими маленькими, близко къ носу поставленными глазками въ говорившаго, а Пташниковъ, проглатывая большой кусокъ, отвѣтилъ:
-- Да-а, закачу штукенцію знатную.
-- Ты создаешь теперь нѣчто необыкновенное, нѣчто абсолютно-новое. Это ново даже по отношенію къ твоимъ работамъ. Твоя картина окончательно опрокидываетъ всю ту ветошь, которую нагромождали въ искусствѣ такъ называемые "художники" до сихъ поръ.
-- Саа-гла-сенъ!
-- И я тебѣ объясню, какъ это происходитъ!-- Жуйкинъ отложилъ въ сторону свою вилку. Лицо его приняло выраженіе значительное, строгое, почти торжественное.-- Я тебѣ объясню, отчего собственно ты можешь создавать такія вещи. Есть, видишь ли, двухъ сортовъ память. Память прошедшаго, во-первыхъ, и память будущаго, во-вторыхъ. Память прошедшаго,-- въ ней все ясно, понятно, несомнѣнно, и ею обладаютъ всѣ люди. Въ памяти же будущаго все туманно, мглисто, шатко, и многое въ ней невѣрно. Но то, что въ ней уловить можно -- драгоцѣнно, драгоцѣнно безконечно. Ты, Николай Васильичъ, обладаешь именно этой памятью будущаго; и ты поэтому предугадываешь содержаніе завтрашняго дня, совершенно такъ же, какъ мы, обыкновенные люди, нашей обыкновенной, банальной памятью прошедшаго можемъ отдавать себѣ отчетъ въ содержаніи дня вчерашняго.
-- Иванъ Иванычъ, понялъ что-нибудь?-- кивая на Жуйкина, спросилъ Пташниковъ Рябкова.
Иванъ Иванычъ тихо улыбался и не отвѣчалъ. Изъ того, что говорилъ Жуйкинъ, онъ не понялъ ничего. Но онъ и многаго другого здѣсь не понималъ. Не понималъ картинъ Пташникова, не понималъ, почему тотъ знаменитость, не понималъ, съ какой стати прислуживавшій за обѣдомъ Арманъ, французъ, одѣтъ въ русское платье, не понималъ, почему рядомъ съ мастерской Пташникова имѣется комната, вся занятая огромнымъ иконостасомъ и многочисленными лампадками.
-- Твоя память будущаго даетъ тебѣ возможность опередить другихъ художниковъ, по крайней мѣрѣ, на четверть вѣка,-- началъ опять Жуйкинъ.-- И тебя поэтому ждутъ успѣхи неслыханные. Звѣзда, подъ которой ты родился...
-- Э нѣтъ, Андрей Михалычъ,-- взмахнулъ вдругъ руками Пташниковъ,-- это уже ты брось. Что хочешь мели, но только про звѣзды свои брось. Знаешь, вѣдь я эту канитель не выношу.
Жуйкинъ съ выраженіемъ глубокаго сожалѣнія оглядѣлъ Пташникова и перевелъ глаза на Рябкова.