-- Не понимаю,-- сказалъ онъ, пожавъ плечами и вздохнувъ.-- Рѣшительно не понимаю... У него психическій аппаратъ такой, что онъ опережаетъ милліоны людей, и не смотря на это, онъ все-таки рутинеръ. Онъ стоитъ и спереди, и сзади современности. Онъ создаетъ поразительныя вещи, такія, которыхъ теперь и оцѣнить, и понять не могутъ, и все-таки отрицаетъ вліяніе небесныхъ тѣлъ на человѣческую судьбу. Не понимаю... Но вѣдь и эта, ваша оффиціальная наука,-- продолжалъ Жуйкинъ, воспламеняясь и поворачиваясь къ Пташникову,-- вѣдь и она тоже вынуждена, въ концѣ концовъ, признать, что приливы и отливы находятся въ зависимости отъ луны! И вѣдь каждый же и всякій можетъ провѣрить на самомъ себѣ, что волосы, остриженные въ новолуніе перестаютъ расти. Такъ какъ же послѣ этого упорствовать? И какъ можешь ты, ты, провидецъ, умственномъ окомъ пронизывающій завѣсу будущаго...
-- Мели, мели!-- спокойно проговорилъ Пташниковъ.-- Вѣдь вотъ какая исторія, Иванъ Иванычъ! Какъ только меня и мои картины начинаютъ хвалить, такъ сейчасъ появляется и "завѣса", и разный тамъ "мракъ" съ будущимъ. И въ похвалахъ этихъ все и "туманно", и "мглисто", и непонятно. Но за то когда примутся ругать,-- тутъ уже все и ясно, и понятно, и хорошо. Ей-Богу! Иногда такъ остроумно раздѣлаютъ, мое почтеніе!..
Рябковъ подобныхъ признаній отъ своего пріятеля не ожидалъ и не могъ не выразить удивленія такой откровенности.
-- Чудакъ!-- Пташниковъ пожалъ плечами.-- "Откровенность"! Когда это мнѣ не вредитъ, отчего же не быть откровеннымъ? Ты, можетъ быть, думаешь, что я постѣснюсь тебѣ сказать, что всѣ мои картины сплошная дичь и безсмыслица?
Рябковъ смотрѣть на говорившаго со смущенной улыбкой и молчалъ.
-- Дичь и безсмыслица,-- выразительно повторилъ Пташниковъ.-- Fumisterie. Но психопаты, дураки, кривляки и другіе Жуйкины отъ моихъ картинъ въ восторгѣ, и я этому очень радъ.
-- Mais, enfin, что ты говоришь!-- запротестовалъ Жуйкинъ.
-- А ты, Андрюшка, не безпокойся... Всѣмъ извѣстно, и тебѣ первому, что у тебя голова не Аристотелева. Ну, значитъ, и помалкивай...
-- Картины мои,-- продолжалъ Пташниковъ, обращаясь къ Рябкову,-- сдѣлали то, что я вотъ теперь artiste bien connu, что я maître, что я насадитель art nouveau и что деньжищъ у меня пропасть. Какого же мнѣ еще дьявола нужно?
Рябковъ съ минуту помялся, почмокалъ языкомъ и потомъ началъ: