Меер. Э, все проходит, все улаживается. Вот только бы самому худого не делать… Возьмите вы меня… старый, слабый, голодный… весь я разбит, как тарелка, сброшенная с крыши. А оскорблений сколько, а издевательств, а пинков… есть ли еще в лесу столько листьев? Или букв столько в святой нашей Торе?.. А, однако, вот бросил я три копейки в сборную кружку на больничных воротах, главу псалмов Давида прочел — и душу мне словно весенний дождик обмыл.
Коган. Не полезут мне псалмы в голову… И если бы даже заморочить себе ими голову — завтра все и пройдет.
Меер. Завтра?.. А руки ваши, господин Коган, скажите мне, прошу вас, вы все-таки моете?
Коган. Ну так что?
Меер. Руки тоже не на всю жизнь обмываются. Надо каждый день… И то же самое с душой: каждый день нужна молитва и каждый день доброе дело.
Леа (ударяет кулаком по столу). Какая молитва воскресит мне Мануса!
Meер. Ах, ты вот о чем?.. Но я, Леа, не говорю ведь…
Леа (повышая голос). Какая благотворительность вернет рассудок Самсону!
Меер (смущенно). И опять же ты не так… Тут… ты постой… тут разница…
Леа (встала. Кричит). Какое проклятие сотрет с лица земли палачей Мануса!