Нейман. Это еще не такая беда: казни никто не хочет.
Александр. Оказалось, что Дора меня любит… И, как ты говоришь, именно за отвагу любит, за мужество… Я знаю это… знаю… И теперь я все силы напрягаю, чтобы идти с ней рядом, на ее высоте… Но где ж мне! Я теперь казни не хочу. Страшнее, чем когда-либо, мне теперь казнь. Теперь я люблю, я любим, я хочу счастья с любимой женщиной. Я счастья хочу!.. А что предстоит?
Нейман (холодно). Завтра начнется восстание… кровь будет литься, все наше дело решается… Подождем мы с нашим личным счастьем.
Александр. Видишь, вот и ты осуждаешь меня!.. Но… я не могу!.. Я, когда подумаю, что Дору, может быть, там схватят с оружием… что меня могут взять и бросить в тюрьму…
Нейман (злобно). Могут. И в тюрьмах бьют.
Александр. Господи боже мой!.. Я борюсь с собой, терзаю себя, за волосы из собственной кожи себя тащу, чтобы удержаться на высоте Доры… и… и я не могу… Лгу, прикидываюсь, замалчиваю, притворяюсь…. И я в постоянном страхе, в постоянном напряжении… И только оттого, что Дора поглощена своим делом, она до сих пор не подозревает, кто перед ней… (Вдруг умолкает, напряженно смотрит вперед и точно обдумывает что-то или припоминает.) А… а может быть, и подозревает?..
Нейман. Если все, что ты тут говоришь, — правда, то Берл проницательнее нас всех оказался.
Александр. Что такое?.. При чем тут Берл?
Входит Дора, пышно разодетая.
Дора. Видите, какая я? Никогда они не заподозрят, что в моих корзинах оружие.