I.
Средства, какія имѣетъ русскій читатель для ознакомленія съ японской литературой.-- Препятствія, встрѣчаемыя европейцемъ для полнаго пониманія и точнаго перевода на свой языкъ японскихъ литературныхъ произведеній.-- Какого рода произведенія японской литературы могутъ быть наиболѣе интересны для европейскаго читателя.-- Цѣль настоящей книжки.
Самый совершенный способъ изученія жизни какого-либо народа, это -- непосредственное наблюденіе ея; но онъ доступенъ лишь для весьма немногихъ, и потому для большинства самымъ цѣннымъ средствомъ достиженія упомянутой цѣли является изученіе литературы народа. Если мы прибавимъ къ этому, что японская литература начинается уже съ VII вѣка по Р. Хр.,-- т. е. ранѣе, чѣмъ европейская,-- и при томъ уже съ 800 года вступаетъ въ классическій періодъ своего развитія, то ясно, что она не можетъ не возбуждать къ себѣ большого интереса. Но какими средствами располагаетъ русскій читатель для удовлетворенія этого интереса?
Талантливый русскій переводчикъ англійскаго сочиненія Астона "Исторія японской литературы" { А History of Japanese Literature, by W. G. Aston; New York, 1899.-- В. Г. Астонъ. Исторія японской литературы. Переводъ съ англійскаго слушателя Восточнаго Института В. Мендрина, подъ редакціей и. д. профессора Е. Спальвина. Владивостокъ 1904.-- Примѣчанія и объясненія, которыми снабдилъ проф. Спальвинъ переводъ книги Астона, дѣлаютъ ее для читателя, незнакомаго съ Японіей, еще болѣе цѣнной, чѣмъ англійскій оригиналъ. 1-я глаза введенія къ нашей книгѣ составлена по названнымъ сейчасъ источникамъ.}, въ предисловіи къ труду своему говоритъ: "До послѣдняго времени въ Россіи не было никого, знавшаго научно японскій языкъ, и слова "японовѣдѣніе" и "японологія" не существовали. Слова эти созданы вотъ теперь только, когда учрежденіемъ во Владивостокѣ Восточнаго Института и открытіемъ въ немъ каѳедры японскаго языка положено прочное основаніе изученію на широкихъ началахъ Японіи и ея народа, съ его языкомъ и жизнью во всѣхъ отношеніяхъ. Но Институтъ пока только подготовляетъ силы, дѣятельность которыхъ еще въ будущемъ, и не можетъ, поэтому, теперь сдѣлать своего вклада въ нашу національную литературу о Японіи". Изъ этихъ строкъ ясно видно, что въ русской литературѣ нѣтъ и не могло еще быть переводовъ произведеній японской литературы, сдѣланныхъ непосредственно съ оригиналовъ. Намъ приходится, слѣдовательно, изучать послѣднюю частью по иностраннымъ переводамъ японскихъ оригиналовъ, а частью, и при томъ въ большинствѣ случаевъ, только по сужденіямъ иностранцевъ, знающихъ и тѣ японскіе оригиналы, которыхъ въ переводѣ на европейскіе языки не имѣется и число которыхъ, очевидно, несравненно больше, чѣмъ число переведенныхъ.
При такихъ условіяхъ прежде всего необходимо дать себѣ отчетъ о томъ, могутъ-ли быть вполнѣ доступны европейцамъ, даже и при безусловномъ знаніи японскаго литературнаго языка, во-первыхъ, полное пониманіе произведеній японской литературы, а во-вторыхъ, вѣрная передача ихъ на языкъ переводчика.
Компетентными изслѣдователями жизни Японіи давно уже признано, что японская нація обладаетъ нѣкоторыми своеобразными особенностями, которыя не имѣютъ ничего общаго съ тѣмъ, съ чѣмъ свыклись народы Запада, и которыя несомнѣнно отражаются и съ ея литературѣ. Поэтому, "если даже переводчики обладаютъ солидными познаніями въ японскомъ языкѣ, все-таки они бываютъ иногда не въ состояніи воспроизвести при переводѣ всѣ метафоры, намеки, цитаты, поясненія, находящіяся въ распоряженіи японскаго писателя"; слѣдовательно, если они сами и хорошо понимаютъ выраженную въ оригиналѣ идею, то не могутъ передать ее читателю безъ утомительныхъ для него пространныхъ примѣчаній. Часто японское слово заключаетъ въ себѣ значеніе, которое или приблизительно только соотвѣтствуетъ тому европейскому термину, которымъ должно быть переведено, или, выраженное послѣднимъ, вызываетъ въ умѣ европейскаго читателя совсѣмъ не то представленіе о предметѣ, какое упомянутое слово вызываетъ у японцевъ. Такъ напримѣръ, у нихъ вишневый цвѣтокъ считается царемъ цвѣтовъ, тогда какъ на нашу царицу цвѣтовъ -- розу они смотрятъ, какъ на простой терновникъ; другой примѣръ: "Валеріана (булдырьянъ), которая для англичанъ служитъ, главнымъ образомъ, намекомъ на кошекъ, занимаетъ у японцевъ мѣсто розоваго бутона, какъ общепризнанная метафора ранняго расцвѣта женщины".
Въ мірѣ идей и чувствъ разница основныхъ понятій японца и европейца производитъ еще большія затрудненія въ передачѣ терминовъ на европейскихъ языкахъ. Для иллюстраціи Астонъ приводитъ японское слово хонсинъ. На всѣхъ упомянутыхъ языкахъ его приходится переводить терминомъ, который по-русски точно передается словомъ "совѣсть"; но на самомъ дѣлѣ хонсинъ означаетъ "основное сердце" и заключаетъ въ себѣ цѣлую теорію; именно,-- что человѣческое сердце, по своей первоначальной природѣ, способно только на благія побужденія; и что совѣсть, это -- голосъ, говорящій въ немъ. Такое же затрудненіе испытываетъ, конечно, и переводчикъ съ европейскихъ языковъ на японскій. Припоминаю по этому поводу, какъ епископъ православной миссіи въ Японіи, отецъ Николай, говорилъ мнѣ, что первые христіанскіе миссіонеры въ этой странѣ испытывали большое затрудненіе въ томъ, что на туземномъ языкѣ имъ нельзя было выразить понятія о любви въ христіанскомъ значеніи этого слова. За неимѣніемъ лучшаго, это значеніе пришлось передавать японскимъ словомъ " au", которое обозначаетъ любовь высшаго къ низшему; и это старое слово понимается въ новомъ значеніи только тѣми японцами, которымъ оно пояснено христіанскимъ ученіемъ.
Мендринъ указываетъ еще на одну особенность языка японскихъ литературныхъ произведеній, усложняющую пониманіе ихъ въ переводѣ, "запутывающую и подчасъ приводящую въ полное замѣшательство европейскаго читателя;-- особенность, благодаря которой, для него совершенно пропадаютъ нѣкоторыя мѣста литературныхъ произведеній, и при томъ какъ разъ тѣ, которыми наиболѣе восхищается японскій читатель. Эта особенность -- употребленіе письменныхъ китайскихъ знаковъ -- іероглифовъ" {Древніе японцы не имѣли никакихъ письменъ. Когда они начали писать на своемъ родномъ языкѣ, то имъ не оставалось другого исхода, какъ воспользоваться для этой цѣли китайскими идеописательными знаками, іероглифами.}.
Для того, чтобы понять, въ чемъ состоитъ вышеупомянутое затрудненіе, слѣдуетъ знать, что такое китайскій іероглифъ. Это -- письменный знакъ, обозначающій собою цѣлое слово, съ его значеніемъ и условнымъ произношеніемъ. Слѣдовательно, въ то время, какъ наша буква есть знакъ "звукописательный", китайскій іероглифъ есть знакъ "идеописательный". Изъ начертанія іероглифа, говоря вообще, видно собственно только значеніе; тогда какъ произношеніе или "чтеніе" его надо заучивать,-- точно такъ же, какъ мы заучиваемъ чтеніе нашихъ буквъ. Зная лишь 36 буквъ, мы въ состояніи читать всѣ слова, составленныя изъ нихъ; но китаецъ всегда рискуетъ встрѣтить такія письменныя изображенія словъ, т. е. іероглифы, чтеніе которыхъ онъ не изучилъ или забылъ, такъ какъ у него, сколько словъ въ языкѣ, столько же и іероглифовъ, и процессъ изученія ихъ "безконеченъ".
Первоначальный іероглифъ есть наглядное живописное изображеніе конкретнаго предмета: напримѣръ, китайскій іероглифъ "луна" есть рисованное изображеніе луны; іероглифъ "солнце" напоминаетъ фигуру солнца; іероглифъ "гора" есть наглядное изображеніе горы, и т. д. Но съ развитіемъ народа, т. е. съ накопленіемъ запаса понятій, въ числѣ послѣднихъ быстро появляются такія, которыя уже не поддаются живописному изображенію,-- какъ напримѣръ, понятія абстрактныя. Въ самомъ дѣлѣ, можно ли придумать, положимъ, для понятія "совѣсть", такой рисунокъ, который самъ собою былъ бы понятенъ для всѣхъ, испытывающихъ ощущеніе совѣсти? Возникла потребность въ другомъ способѣ писанія, именно -- въ фонетическомъ, который и соединяется въ японской письменности съ идеоначертательнымъ уже съ IX столѣтія.