Съ принятіемъ элемента звукоописательности, іероглифы распались на двѣ категоріи: іероглифы основные и производные, при чемъ первые, не утративъ своего собственнаго значенія, стали служить, помимо этого, основаніемъ для образованія изъ нихъ вторыхъ. Для поясненія сущности способа такого образованія, Мендринъ приводитъ производный іероглифъ, обозначающій японское слово " кусуноки", т. е. "камфорно-лавровое дерево". Ключевой частью этого іероглифа служитъ основной іероглифъ "му" -- дерево, который служитъ здѣсь для опредѣленія категорной принадлежности всего понятія; для другой же изъ составныхъ частей взятъ іероглифъ "нань", обозначающій "югъ",-- чтобы показать, что дерево (лавръ), о которомъ будетъ говорить іероглифъ, принадлежитъ къ южной породѣ деревъ. Итакъ, разсматриваемый производный іероглифъ представляетъ комбинацію: "дерево+югъ". Это, конечно, довольно неопредѣленно: южныхъ деревьевъ много; но этотъ іероглифъ присвоенъ только одной породѣ ихъ, именно понятію "лавръ"; и если даже читатель не знаетъ этого, то хотя онъ и не сумѣетъ, по начертанію іероглифа, прочесть его,-- т. е. понять, что онъ обозначаетъ слово "кусуноки",-- то во всякомъ случаѣ онъ "увидитъ", что здѣсь дѣло идетъ о южномъ деревѣ.
Изъ разсмотрѣннаго сейчасъ примѣра достаточно ясно, что іероглифы даютъ два чтенія -- звуковое и глазами; они производятъ разомъ два эффекта -- слуховой и зрительный.
Такимъ образомъ, при чтеніи іероглифическаго письма получается, говоря вообще, больше, чѣмъ при чтеніи письма силлабическаго. Въ первомъ случаѣ, при чтеніи, одновременно какъ бы разсматривается и иллюстрація къ тексту. "И нерѣдко искусство японскаго писателя проявляется въ умѣломъ и остроумномъ подборѣ іероглифовъ, чтобы произвести удачное сочетаніе зрительнаго и слухового эффектовъ". Такое сочетаніе часто приводитъ японца въ восторгъ, а европейскаго переводчика въ замѣшательство, внушая ему увѣренность, что въ переводѣ этотъ "источникъ наслажденія" японскаго читателя, на который авторъ разсчитывалъ, пропадаетъ совершенно. "Если у насъ, въ текстахъ съ фонетическимъ письмомъ, возможна игра словъ, то въ текстѣ іероглифическомъ возможна, помимо этого, еще игра идеоначертаній. Это и есть именно то, что совершенно непонятно европейскому читателю, незнакомому съ іероглифическими письменами, и что совершенно теряется при переводѣ такихъ пассажей". Мендринъ даетъ весьма удачно наглядный примѣръ этой непередаваемой игры идеоначертаній въ отрывкѣ изъ японской исторіи "Нихонъ-Гвайси" (написанной въ 1837 году), который мы и приводимъ здѣсь въ краткомъ изложеніи.
Дѣло идетъ о микадо Го-Дайго, у котораго приспѣшники тогдашняго сіогуна хотѣли вырвать власть въ пользу послѣдняго. Они повели на микадо своихъ воиновъ, какъ разъ въ то время, когда онъ пребывалъ на горѣ Касаги. Микадо "разослалъ повсюду указы, повелѣвая явиться на помощь ему въ опасности; но не было никого, кто отозвался бы на высочайшій указъ. Микадо впалъ въ печаль. И вотъ, онъ какъ-то видитъ сонъ: на югъ отъ Синсиндена (зданіе во дворцѣ въ Кіото) стоитъ большое дерево, а внизу подъ деревомъ установлено пустое мѣсто {Это -- намекъ на печальное, безвластное положеніе микадо въ государствѣ, фактическая власть котораго находится въ рукахъ сіогуна, оставившаго на долю императора одно только "пустое мѣсто", или пустой титулъ.}. Приходятъ два мальчика и, заливаясь слезами, говорятъ: "Подъ небомъ на землѣ негдѣ помѣстить его величества,-- одно это мѣсто и есть только".
Проснувшись, сталъ микадо размышлять: "По іероглифамъ, если дерево комбинируется съ югомъ, то получается кусуноки (лавръ). Вѣроятно, есть человѣкъ по фамиліи Кусуноки, который, придя и оказавъ мнѣ помощь, прекратитъ бѣдствіе"...-- Такъ думалъ онъ. Вслѣдъ за этимъ, призвавъ горнаго монаха и вопрошая его, онъ сказалъ: "Развѣ есть гдѣ-нибудь витязь, по фамиліи Кусуноки? Отвѣчая, сказалъ ему монахъ: "На югъ отъ Конгодзанъ (гора въ провинціи Кароци) есть человѣкъ, котораго зовутъ Кусуноки Масасиге... Онъ прославился гражданскими и военными доблестями. Однажды онъ усмирилъ возстаніе"... Микадо сказалъ: "это онъ" и, призвавъ Цюнагона (совѣтника) Фудзивара Фудзифуса, повелѣлъ ему идти и позвать Кусуноки".
Мендринъ вѣрно замѣчаетъ, что если бы онъ не предпослалъ этому отрывку тѣхъ общихъ замѣчаній о іероглифахъ, сущность которыхъ мы изложили выше, то послѣдній врядъ-ли былъ бы понятъ читателями: "вся соль его была бы утрачена". И такихъ пассажей въ произведеніяхъ японской литературы немало. Японцамъ они доставляютъ большое удовольствіе.
Послѣ всего изложеннаго становится вполнѣ понятнымъ замѣчаніе Астона о томъ, что европейскому переводчику часто приходится оставлять безъ вниманія наилучшія и характернѣйшія, съ точки зрѣнія японца, мѣста произведенія извѣстнаго автора въ пользу другихъ, которыя болѣе удобно передать на нашъ языкъ. Но если это такъ, то надо, мнѣ кажется, признать, что для европейскаго читателя вообще, а для русскаго,-- который можетъ знакомиться съ японскою литературой, какъ мы выяснили это, пока лишь по европейскимъ переводамъ и толкованіямъ ея произведеній,-- въ особенности, имѣютъ наибольшее значеніе не тѣ изъ послѣднихъ, которыя характерны, главнымъ образомъ, со стороны стилистики, выработки языка вообще, и тому подобныхъ "спеціальныхъ" достоинствъ, а тѣ, которыя, хотя бы и не отличаясь ими, успѣшно вводятъ читателя въ духовный міръ японца и, изображая картины государственнаго, общественнаго и семейнаго быта его, даютъ иллюстраціи этическихъ основъ его жизни... Цѣль настоящей книги въ томъ и состоитъ, чтобы познакомить читателя съ наиболѣе извѣстными изъ тѣхъ, переведенныхъ на европейскіе языки, произведеній японской литературы, которыя могутъ удовлетворить его въ этомъ послѣднемъ отношеніи. Титулъ же книги -- "Душа Японіи" -- будетъ "оправданъ" ниже.
Безъ всякаго сомнѣнія, насъ должна интересовать ближе всего современная Японія -- "европеизованная", какъ умѣстно назвать ее, или Японія "эры Мейдзи", какъ называютъ ее сами японцы. Но такъ какъ сѣмена европейскаго вліянія могли дать тѣ или другіе ростки въ прямой зависимости отъ почвы, на какую упали, то мы должны ознакомиться и съ этою послѣдней,-- иначе говоря, съ Японіей той эпохи, которая непосредственно предшествовала открытію страны для европейцевъ. Эта продолжительная эпоха (1603 г.-- 1867 г.) въ исторіи литературы называется Едосскимъ періодомъ,-- и къ нему относится большая часть тѣхъ прозаическихъ произведеній, которыя -- полностью или въ отрывкахъ -- напечатаны въ этой книгѣ въ русскомъ переводѣ. Однако, прежде чѣмъ перейти къ упомянутому періоду дадимъ хотя бы самое общее понятіе о литературѣ предшествовавшихъ ему временъ. При этомъ, для большей опредѣленности изложенія, будемъ говорить сначала о прозѣ, а характеристикѣ японской поэзіи посвятимъ отдѣльную главу.
II*).
*) При составленіи настоящей главы авторъ пользовался, кромѣ упомянутыхъ въ выноскѣ къ первой главѣ сочиненія Астона и его русскаго перевода, также и сочиненіями: Things Japanese, by Basil Hall Chamberlain, London, 1902. Статья "Literature"; и Japan by the J apanese, edited by А. Stead, статья "Art and Literature", by Baron Suyematsu.