— Не знаю, по этой части не имею опыта, — насмешливо сказала Таня.
— Ты только не пойми меня превратно. До того ли мне?
Это было сказано без досады, с грустью. Таня враждебно взглянула на портрет Родионова, заметив, что Ольга смотрит на него.
— Почему ты так тяжело переносишь его отъезд на фронт? Все равно ведь врозь жили и рано или поздно нужно было кончать такую жизнь. Серафима говорит, он добровольцем пошел. Это благородно, я не ждала от него такой прыти. Ты уж извини меня за откровенность.
— То-то и есть, что слишком благородно, — неожиданно для Тани согласилась Ольга. — Если б он ушел на фронт, как уходят честные люди! — Ольга оглянулась на дверь и заговорила тише: — Он ведь приезжал сюда, и я поверила, что его перевели к нам, потому что он не может жить со мной врозь. А у него другое было на уме. Просто-напросто узнал, что его должны разбронировать и мобилизовать, и под каким-то предлогом перебрался сюда. Я и верила и не верила ему. Потом он попросил меня устроить его на работу. Я ему говорю: «Иди на фронт. Ты доктор и здоровый человек». Видела бы ты, каким взглядом он меня одарил — век не забыть! «А ты, говорит, дашь мне вторую жизнь? Найдутся и без меня храбрецы. Ты лучше помоги мне получить белый билет, у тебя здесь большие связи и ты член отборочной комиссии. На тебя одна надежда». Спокойно и нагло сказал мне это — как по лицу ударил. Вне себя я велела ему немедленно убираться!
— Правильно! — негодуя, сказала Таня.
— Мне, признаться, легче стало, когда он уехал. И вдруг это письмо. Оно фальшивое насквозь, можешь сама убедиться. Понять не могу — что он затеял? Неужели снова обман? Или что-то понял, наконец? До чего же тяжело!..
Последние слова вырвались у нее почти со стоном. Таня сделала невольное движение к подруге.
— Видишь, сколько по женской своей обиде наговорила на человека! — словно опомнившись, пожурила себя Ольга. Она сразу как-то отвердела. — Человек на фронте жизнью рискует, а я ему косточки перемываю.
Ольга встала, услышав голоса в передней. Пришел Беридзе, и не один — с Ковшовым.