Ефимов снова полез в стол.
— Довольно тебе порошки глотать! Другое лекарство я тебе пропишу.
Они посидели молча. Из приемной доносились голоса. Залкинд прислушивался к ним.
— Что ж мне делать-то, Михаил Борисович? — с отчаянием спросил Ефимов. — Ты убил меня совсем.
— Уж и убил! — усмехнулся Залкинд. Он облокотился на стол и посмотрел Ефимову в глаза. — Батманов, наверное, будет настаивать на твоем отстранении, и справедливо. Но я в партию тебя принимал, и мне за тебя обидно. Не хочу, чтобы ты сам себя раньше времени хоронил. Твой участок возьму под личную опеку. Попробую с коллективом тебя сдружить, посмотрю, сможешь ли ты работать в тысячу рук, а не в две. Трудиться будешь, как сейчас — день и ночь, только без порошков. Либо станешь нормальным начальником участка, либо придется тебе начинать все сначала, с рядовых плотников. Понял?
— Понял, — слабым голосом ответил Ефимов.
— Голос-то у тебя, как у Темкина стал — тихий, —- улыбнулся Залкинд. — А он что-то раскричался, слышишь? — Они оба взглянули на дверь. — Иди зови сюда людей, всех, сколько есть. Они работать хотят, нечего их держать в приемной.
Теперь Залкинд скинул с себя полушубок. Он стоял посреди комнаты, ждал людей — и они входили, неуверенные, сердитые, хмурые...
Дверь открыла сама Родионова. Она была искренне обрадована, стояла около Ковшова, пока он раздевался.
— Серафима ушла в гости. Беридзе дома, — говорила Ольга. — Но вы ко мне...