— Интересно, — оживился Залкинд.
— Я тебе однажды рассказывал. Техникой я владею достаточно, могу свободно вести эту сторону хозяйства и без главного инженера. Но я обнаружил несостоятельность в вопросах экономики. Тут я должен слепо полагаться на своих экономистов и бухгалтеров. Они, к примеру, принесут мне план или баланс, и я должен, стало быть, только подмахнуть. Попытался вникнуть — не выходит: не понимаю, цепляюсь за второстепенное, за цифры, которые сами лезут в глаза. Подумал, подумал и решил пополнить свое образование: оформил документы и поступил на заочный факультет планово-экономического института, на третий курс.
Терехов достал серебряный портсигар, предложил гостям папиросы и закурил сам от крохотной зажигалки — хромированной блестящей модельки мины.
— На днях из института пришли первые контрольные работы, — продолжал он. — Вечерком собрал я кой-кого из бухгалтеров и экономистов, начали заниматься сообща. Им тоже полезно. А тут, как на грех, кто-то из инструкторов горкома на заводе случился. И вот теперь пошел звон: «Терехов сошел с ума, затеял баловство в военное время!..» В городе показаться нельзя — насмешки: «а, директор-студент!» — Он пожал плечами и посмотрел на Залкинда. — Ведь мои занятия во вред не идут, а позже наверняка дадут хорошие результаты. Товарищи беспокоятся за мое время; отрываешь, мол, его от прямого дела. Но кому какое дело до моего времени? Я не занимаю его у других и не прошу переложить часть моих обязанностей на кого-нибудь другого. Пусть с меня спрашивают план и порядок на заводе так, будто я не студент-директор, а просто директор.
— Ясно, Иван Корнилович, — поднялся Залкинд. — Студенчество твое мне нравится, одобряю. Насмешников вразумлю, они от тебя отстанут.
Михаил Борисович взглянул на Ковшова, и тот увидел на лице парторга то же выражение гордости, с каким час назад он принимал в партию Беридзе.
Они пошли по заводу. Директор шагал впереди, засунув руки в боковые карманы суконной куртки. В обширном и холодном шишельном цехе их оглушил шум — будто невдалеке по рельсам бежали сразу сотни две колес. На больших ситах девушки просеивали песок и красную глину. Затем глину и песок засыпали в бегуны — большие металлические барабаны, которые быстро вращались, размалывая массу, и от них-то и исходило глухое грохотание. В один из бегунов два паренька добавляли связующие вещества — декстрин и олифу.
Большую часть цеха занимали длинные, ярко освещенные столы. Работницы, стоявшие по обе стороны, набивали шишельную массу в формы, смонтированные в столах.
— Как дела, рабочий класс? — спросил Залкинд у молоденькой девушки. Она, не прекращая чрезвычайно быстрых движений руками, переговаривалась со своей подругой и посмеивалась, следя глазами за директором.
— Лучше всех! А что?