Не вытерпев томительного одиночества, Тополев бесцельно пошел бродить по зданию. Сотрудники окликали его с улыбками. Он всматривался в каждого, отвечал на приветствия и проходил мимо — никто из них не привлекал его внимания. Либерман в жеребячьей куртке и мохнатой, непонятного меха, шапке остановил Кузьму Кузьмича. Оттирая багровый нос и щеки, он энергично обругал «собачью погоду». Заметив табакерку в руке старика, попросил табаку, с шумом втянул его широкой ноздрей, сделал изумленное лицо и упоенно чихнул.
— Прохлаждаетесь, Кузьма Кузьмич? — снисходительно спросил он- — Сидели бы вы дома. Маменька родная, какие могут быть претензии к старику!
— Прохлаждаюсь, — буркнул Тополев и, потеряв интерес к собеседнику, пошел, даже не спросив, нет ли у Либермана новостей о Беридзе и Ковшове.
Вернувшись к себе в кабинет, Тополев неподвижно просидел часа три подряд, чего-то выжидая, но так ничего и не дождался. Правда, зашел Грубский — нелепый в больших серых валенках и шубе на хорьковом меху, с поднятым бобровым воротником.
— Наши открыватели Америки, кажется, замерзли на Адуне вместе со своими горячими идеями, — сказал он тонким голосом, дуя в кулак.
Старик пристально и, словно впервые, с удивлением смотрел на него, не находя подходящих слов для ответа. Кузьме Кузьмичу сделалось не по себе от пришедшей вдруг мысли, что этот несуразный и, кажется, злой человек и есть средоточие всего, что мешало ему жить последние недели. И разве недели только, месяцы! А может быть, и годы?
Он был рад, что Грубский, о чем-то вспомнив, скоро исчез. Тут пришел на ум Кузьме Кузьмичу запоздалый ответ бывшему патрону: «Смотрю я на вас, милейший Петр Ефимович, и не понимаю: по какому праву зовете вы себя русским? Где размах ваш русский, где любовь ваша к новому? Что русского в вас осталось? С давней поры привыкли вы молиться на чужих богов от науки и техники, а от того, что золотыми россыпями лежало рядом, отмахивались сухонькой своей ручкой. И не было, выходит, у вас ни веры в свои силы, ни в творчество соплеменников, а просто одна самоуверенность, опирающаяся на толстые справочники. И что вы сейчас?.. Ничто!»
В таких, примерно, выражениях складывалась у Кузьмы Кузьмича его обличительная речь. Но дальше следовала горькая фраза к самому себе: «А разве ты не заодно с ним? Разве ты сам не стараешься показать изо всех сил, что Тополев и Грубский — два сапога пара?» Так неприятно было об этом думать, что Кузьма Кузьмич отмахнулся от этой мысли обеими руками.
Больше никто к нему не заходил. Два или три человека заглянули в кабинет, но им был нужен не Тополев. Женя Козлова в пальто и белом пуховом платке приоткрыла дверь и с порога оглядела комнату, не обратив на старика внимания.
— Заходите, барышня, — хриплым басом позвал Кузьма Кузьмич.