— Я и лекарство захватил, — весело сказал Грубский, вынимая из-под стола большую, темную, запотевшую бутылку вина.
— Это лекарство мне противопоказано. Придется вам самому лечиться, — отозвался Тополев.
Грубский усмехнулся про себя: «Сегодня старик гостеприимен, ничего не скажешь». Он завел разговор о массовом заболевании гриппом и неприятных осложнениях после этой болезни, о буране, который наделал бед и всем надоел, но, к счастью, затихает, о положении на фронтах.
Марья Ивановна внесла чай и небогатую закуску. Бесплодно попытавшись угостить хозяина вином, Грубский отставил бутылку и принялся за горячий чай.
Кузьма Кузьмич почти не поддерживал разговора, сидел полуотвернувшись. Он старался понять, зачем пожаловал Грубский. Не верилось, что этот барин, невзирая на пургу, пришел к нему запросто, проведать. Они и вообще-то редко навещали друг друга, а последнее время держались отчужденно.
По мере того, как все увереннее чувствовал себя Грубский, в Тополеве нарастало раздражение. Кузьма Кузьмич сдерживался, чтобы не сказать грубого слова, и вместе с тем чувствовал, что неожиданный визит этот кончится нехорошо, кажется впервые за шестьдесят лет жизни он выгонит непрошенного гостя из своего дома.
Грубский заговорил о строительстве. Батманов и Беридзе, утверждал он, совершают преступление: еще недоработав свой безумный проект, не утвердив его, они уже повернули стройку в новое русло. Многие участки, побросав все нажитое на правом берегу, фактически перебрались уже на левый. Об этом Грубский не мог говорить спокойно, он встал, походил около стола, снова сел.
— Я не сомневаюсь в плачевном конце наших «гениальных» изобретателей! — восклицал он. — Но пока в их руках власть, они наносят трудно поправимый вред. В наркомате создается ложное впечатление благополучия. Правительство вводят в заблуждение, время и средства тратятся понапрасну. Вообще то, что происходит здесь, показательно как пример скверной нашей организованности. Можно проклинать немцев, но не мешает поучиться у них работать. Они не стали бы строить сейчас нефтепровод.
Старик слушал, никак не отзываясь на слова Грубского. Внутренне Кузьма Кузьмич насторожился. Мало-помалу он догадывался о цели неожиданного визита.
— Вы, Кузьма Кузьмич, уже сдались на милость противника, сложили, так сказать, оружие. А мне рассказывали, что в Рубежанске все здравые люди считают затею Батманова и Беридзе вздорной и вредной. — Грубский говорил, понизив голос и склонив голову в сторону Тополева. — Оружие складывать нельзя, надо самым настойчивым образом доказывать нашу правоту. Нефтепровод за год не построишь, и вообще, при любых обстоятельствах, его постройка на войну не играет. Я, каюсь, отстаивал свои позиции очень робко и формально. Нам нужно решительнее действовать. Надо искать связи в Рубежанске и в Москве. Начало, можно считать, положено: я послал в краевую столицу ту докладную. Вы отказались ее подписать, очевидно, под влиянием минуты. Я не обижаюсь на вас, но прошу послать вслед письмецо, что вы присоединяетесь. И было бы совсем чудесно, если б вы решились написать о всех наших делах в Москву Петрову. Он ведь в некоем роде ученик ваш, а ныне влиятельная персона: заместитель наркома.