— Он болен и чем-то встревожен, — виновато оправдывалась Марья Ивановна.
— Он выжил из ума и одряхлел, годен только на клей и мыло, — раздраженно шипел Грубский.
— Еще посмотрим, на что годен Тополев! — крикнул старик, но гость его уже не услышал: лязгнули дверные запоры, которые закрывала Марья Ивановна, и дом, растревоженный неожиданным визитом, снова погрузился в тишину.
Тополев все шагал и шагал взад и вперед, заложив руки за спину и бормоча себе под нос. Постепенно старик успокоился, лицо его прояснилось. На глаза ему попала бутылка вина, принесенная Грубским. Кузьма Кузьмич взял ее и расхохотался. Гнев его испарился, он чувствовал себя так, если бы совершил трудное, но доброе дело.
— Пожалуй, за это можно и выпить, — усмехнулся Кузьма Кузьмич, налил в рюмку тёмнокрасного густого вина, отпил и аккуратно вытер усы. — Лекарство неплохое, пойдет больному на пользу.
После этого он долго стоял и смотрел в запорошенное темное окно. Потом подсел к письменному столу и до рассвета не отрывался от расчетов и докладной записки о своем предложении — рыть траншеи в проливе взрывным методом.
Глава седьмая. В домике под снегом
...Уже не было больше сил бороться с бураном, и Беридзе перестал верить, что им удастся спастись. Только мысль об Алексее и какая-то упрямая злость двигали им, не позволяли ему ослаблять борьбы. Он брел, шатаясь и падая, и, словно тень, следовал за ним Ковшов.
Спасение пришло неожиданно — в образе человека, словно вытолкнутого порывом ветра из непроницаемой снежной завесы. Они увидели его, когда он — большой, страшный, хрипящий — вплотную приткнулся к Беридзе. Алексей, заподозрив недоброе, бросился на защиту товарища. Незнакомец, однако, не нападал, он что-то кричал Георгию Давыдовичу, и Алексей понял: человек хочет им добра.
Теперь они продолжали путь гуськом — впереди незнакомец, за ним Беридзе и Алексей. Внезапно незнакомец остановился, поговорил о чем-то с Георгием Давыдовичем, повернул лыжи влево и скрылся. Беридзе, уколов лицо Алексея смерзшейся в лед бородой, закричал: