— А я вас знаю давно. Очень хорошо знаю, — убежденно ответила она и пошла своей дорогой.
Алексей рассеянно поздоровался с приятелем, познакомился с его молодой женой (пока Ковшов был на стройке, многое переменилось в Москве) и сразу начал расспрашивать про девушку, встретившуюся на лестнице.
— Это Зина. Ты ее в детстве дергал за косички и дразнил: «Зинка-корзинка», — напомнил приятель. — Она раньше жила в нашем доме и теперь часто ходит сюда к подругам. Если хочешь, познакомлю тебя с ней. Так сказать, заново.
«...Осиротели мы с тобой, Алешенька. Нет у тебя жены, а у меня милой дочки», — снова услышал он голос Гречкина.
Спасаясь от него, Алексей ринулся в чащу. Бежал не глядя. Ветви кустарника цеплялись за его руки и плечи.
— Не верю этому, не верю! — крикнул Ковшов, и голос его гулко прокатился по лесу.
Он видел Зину живой, только живой! Память как бы листала страницы его прошлого. Отрывочные эпизоды, встречи... Несвязные слова, восклицания, смех. Мучительно захотелось вспомнить самое важное, самое дорогое в их жизни, но все — и большое и малое — сливалось в одно общее, и это общее было счастье.
...Единственный день они провели за городом. Земля и деревья только что зазеленели. Весна. Зина и Алексей долго бродили, пока не вышли к большому запущенному пруду. До сумерек они сидели на траве. В потемневшей воде дрожали звезды. Где-то очень славно пели девушки.
— Что у вас сейчас на душе, Алеша? Вам грустно?
Она посмотрела на него долгим взглядом. Лицо Зины было таким же славным и печальным, как песня девушек вдали. Алексей нагнулся и поцеловал ее.