— Сейчас, сейчас, еще только немножко подкреплюсь и согреюсь, — механически отвечал я.
Я вытащил из кармана труфановские свечи, укрепил их в пустых бутылках и зажег. Потом перенес зажженные свечи в комнату. Я расставил бутылки со свечами на рояле, на письменном столе. Зеркала умножали желтые язычки пламени. Комната приняла праздничный, нарядный вид.
При свечах мы справляли с Верой новоселье на этой квартире, почти четыре года назад, в 1937 году. Мы пообедали в маленьком ресторанчике на Садовой улице, недалеко от Невского. Потом мы долго ходили по магазинам и вернулись домой поздно ночью, нагруженные пакетами. Я неудачно включил чайник и сделал короткое замыкание. Лень было разыскивать и чинить в незнакомой еще квартире пробки, и мы зажгли свечи.
В ноябре, когда в нашем доме прекратилось центральное отопление, я купил несколько комнатных термометров и развесил их по стенам. Теперь все они согласно показывли — 11+.
Я поднял воротник пальто и нахлобучил свою меховую шапку на самые глаза. Мне стало холодно, я дрожал. Я подошел к полке и выложил на стол свои лобораторные дневники, записные книжки, фотографии.
— Первым делом мне надо собрать все свои бумажки, — озабоченно говорил я.
Вера принесла чемодан, и я бросил туда тo, что лежало сверху: книжки Тесла, пеструю записную тетрадь, блокноты. Это заполнило чемодан почти доверху. Я стоял и бессмысленно перебирал на столе оставшуюся груду бумажек.
— Оставь! Это я потом соберу и привезу тебе, — мягко сказала Вера, — тебе пора уходить, скоро пять часов утра.
Она вытащила из чемодана книжки и начала складывать вещи по порядку.
— Вот, сверху я положу Леночкины платьица. Одну пару белья сунь себе в карман. Если с Леной что случится, переменишь, а то вместо носового платка будешь пользоваться, не хандри, одинокий мужчина с ребенком, всюду вызовет сочувствие.