Вера завязала нa Леночке платок и открыла двери квартиры. Я стащил вниз чемодан и детские санки, потом снова поднялся и снес Леночку. Вера стояла у дверей с зажженной свечой. На дворе было очень тихо и безветрено. Я привязал, чемодан поперек саночек.
— Прощай, родная, — повернулся я к Вере.
— Прощай, родной, — как эхо, отозвалась она.
Я взял Леночку на руки и потащил за собой санки. Я плохо видел дорогу, санки все переворачивались набок, и мы продвигались очень медленно.
Я отъехал совсем немного от дома, только один квартал. Я остановился у заколоченной аптеки, привязал чемодан покрепче к саночкам и снова потащился вперед.
Саночки попрежнему кренились набок и падали. Леночку я то брал на руки, то вел за руку, то пытался везти на саночках, посадив поверх чемодана.
У Финляндского вокзала возле памятника Ленину, точнее, у большого снежного холма, высившегося на месте памятника, я остановился и сел на снег рядом с санками. Я нe мог итти. Я совсем выбился из сил. Мысль о реке энергии, которая бы подхватила и понесла меня своим течением, блеснула в сознании.
Немного отдохнув, я снова взял Леночку на руки и потащился вперед. На улицах уже появился народ. У булочных собирались очереди. Время близилось к семи часам, а я не прошел еще и полпути до завода. Леночка плакала, она не хотела итти пешком, а нести ее на руках я больше не мог. Я почти ничего не видел: глаза слезились. Стекла моих очков обледенели.
Я стал думать, что на завод, пожалуй, итти нечего, так как грузовичок на аэродром уже, наверно, ушел. Никакой еды я ни для себя, ни для ребенка на заводе не добуду. Но и возвращаться домой казалось нелепым, так как почти все полученные мною по карточкам до конца месяца продукты были уничтожены во время ночного, предъотъездного пира. Я присел на саночки, чтобы немного собраться с мыслями и принять окончательное решение.
Вдруг сильное беспокойство охватило меня: не забыл ли я дома свои желтые бумажки. Я вытащил их из кармана и стал перелистывать…