— Папа, включи свои моторы, или ты не можешь даже сжать руку в кулак?
Я бессильно покачал головой в ответ. Она обошла меня справа и взяла мой ускоритель в свою руку. Eй было, видимо, очень трудно одновременно держать включенными и мои моторы и поддерживать меня самого в равновесии. Teлo мое болталось, подобно тряпичной кукле.
На лице Лены выступили мелкие капельки пота. Она прикусила нижнюю губу, и большие серые глаза ее сузились.
Теперь мы неслись значительно скорее. Снова мелькали дома: серые, коричневые, белые, с плоскнми крышами, с большими террасами, обвитыми зеленью.
Впереди показался Великий континентальный путь. Наша дорога пересекала его под острым углом и терялась в нем, как маленький ручеек, впадающий в полноводную реку. У перекрестка мы остановились.
По голубой глади Великого пути нескончаемыми потоками шли машины. Они блестели всеми цветами и оттенками эмалевых красок: яркокрасные, желтые, как цветок подсолнечника, темносиние, изумрудно-зеленные. Они двигались с легким шорохом, как стайка птиц над заснувшим прудом.
Изредка проплывалм громадные экипажи, выполненные целиком из прозрачной пластмассы. Внутри виднелись смеющиеся мужчины и женщины. Это, наверное, были туристские компании, путешествующие ради удовольствия.
Лена не в силах была больше поддерживать меня, и я опустился на край дороги. Еще несколько усилий, и я буду в аэропорте, но я не способен больше шевельнуть ни одним мускулом. Беспомощный и бессильный, я сидел у берега этой великой реки вечного движения.
Мысли мои начали путаться. Может быть, не к чему мне возвращаться в Ленинград. Достаточно переслать Вере хлеб. Сейчас мы попросим хлеба у кого-нибудь из проезжающих. Надо только хорошенько завернуть его в бумагу. Я достал из кармана Димины чертежи, развернул и расправил иx.
Огромный, бирюзово-голубой пассажирский экспресс мчался, казалось, прямо на нас. За круглым и выпуклым, как рыбий глаз, передним стеклом сидел Труфанов. Седые волосы его были гладко зачесаны.