Тройка лихихъ коней, позвякивая бубенчиками и крутя снѣжную пыль, неслась по большой дорогѣ. Покрытыя ковромъ просторныя сани то поднимались, то опускались, стуча по ухабамъ, причемъ сѣдоки поминутно откидывались назадъ, или кланялись чуть не до земли. На раскатахъ сани скользили въ сторону, наклоняясь на бокъ, и тогда сѣдоки, чтобы соблюсти равновѣсіе, дѣлали отчаянныя тѣлодвиженія.
Сѣдоками были: дядюшка, Жукъ и я. Филя намъ сопутствовалъ, примостившись на запяткахъ, нарочно для него прикрѣпленныхъ къ санямъ.
Фигура Андрея Иваныча, закутаннаго въ громадную медвѣжью шубу, способную вмѣстить десятокъ дядюшекъ; уже порядкомъ покраснѣвшій Филинъ носъ, который онъ старался повернуть по вѣтру; наши восклицанія, когда сани наклонялись влѣво или вправо -- все это казалось намъ, молодежи, очень забавнымъ...
Дядюшка, человѣкъ въ высшей степени опытный, напротивъ того, ворчалъ на Митрофана, нашего возницу, и изъ-подъ шубы давалъ ему совѣты, какъ ѣхать.
-- Правѣе, правѣе держи! не видишь развѣ того... канаву...-- шумѣлъ дядюшка.
Митрофанъ находилъ эти совѣты излишними.
-- Эхъ, баринъ! не впервой намъ возить господъ по эфтой самой дорогѣ,-- возражалъ онъ, ухмыляясь.
-- А вотъ опрокинешь, тогда что?-- спрашивалъ дядюшка.
-- Не сумлѣвайтесь, Андрей Иванычъ... Вѣрно говорю вамъ: ни въ жисть!
-- Правѣй, дур...