Глава Двадцатая,
въ которой нѣсколько петель распутываются.
Время шло. Съ отъѣздомъ Сони улеглись круги на поверхности нашей школьной жизни,-- круги, произведенные ея появленіемъ, и мы какъ будто забыли о предстоявшей намъ перемѣнѣ жизни. Лишь изрѣдка имѣлъ я извѣстія черезъ посредство мамы о своей кузинѣ. Отецъ ея отлично устроился въ столицѣ. Я зналъ, что Лямины жили тамъ весело, принимали гостей и много выѣзжали. Своими скудными извѣстіями я не забывалъ дѣлиться съ Жукомъ. Слушая меня, онъ пилилъ, скоблилъ и рубилъ усерднѣе обыкновеннаго, и складка на его лбу обозначалась явственнѣе, чѣмъ когда нибудь. Можетъ быть, ему не нравилось, что Соня увлекается петербургскими удовольствіями? Онъ никогда не намекалъ на то; но разгадкой состоянія духа Жука, въ эту пору, послужило одно обстоятельство, неускользнувшее отъ моей наблюдательности. Онъ завелъ то, чего прежде не имѣлъ: тетрадку въ красивомъ переплетѣ. Въ эту тетрадку Жукъ списывалъ стихи, которые приходились ему по вкусу. Чаще всего онъ трудился надъ Лермонтовымъ.
-- Странное дѣло,-- признался онъ мнѣ однажды,-- чѣмъ больше стихи мнѣ нравятся, тѣмъ хуже я ихъ пишу! Посмотри...
Подошелъ къ намъ Филя, взглянулъ и рѣшилъ:
-- Да, Жукъ, чувства много, а почеркъ очень и очень того...
Филя по-прежнему наслаждался жизнью, придерживаясь уже извѣстныхъ поговорокъ. Онъ подросъ на два вершка, прибавилъ къ этому каблуки въ одинъ вершокъ и танцовалъ на вечерахъ съ большими дамами.
-- Il pleut d'invitations,-- говорилъ онъ намъ, показывая пригласительныя записки.
Поставленный обстоятельствами въ самый водоворотъ жизни, Филя завелъ себѣ особенный свѣтскій календарь, въ которомъ дни были впередъ распредѣлены на весь предстоявшій сезонъ. Онъ позволилъ своему сосѣду Клейнбауму, не отличавшемуся особой памятью, занести въ этотъ календарь дни рожденья и имянинъ: папеньки, маменьки и всей многочисленной родни, съ тѣмъ уговоромъ, что тотъ позоветъ его, если у нихъ затѣется что-нибудь веселое.
Уроки одолѣвали Клейнбаума!