Большинство учителей не настаивало на томъ, чтобы всѣ мальчики одинаково внимали преподаваемому ученію. У каждаго изъ нихъ было нѣсколько избранныхъ, для которыхъ и читалась, такъ называемая, лекція; остальные ученики пріятно проводили классные часы среди самыхъ разнообразныхъ занятій, твердо уповая, что эти избранные своевременно подѣлятся съ ними сѣменами просвѣщенія.
Французскій учитель Жерве, веселый, разговорчивый малый, проспрягавъ съ своими фаворитами нѣсколько глаголовъ, любилъ поболтать о томъ, о семъ. Нашъ Филя былъ его всегдашнимъ собесѣдникомъ. Разговоръ между ними начинался обыкновенно съ погоды; но мало-помалу воображеніе Фили и Жерве увлекало ихъ далеко за предѣлы школы и временъ года. Такъ, они вдвоемъ, не сходя съ мѣста, попадали подъ проливной дождь зимою; укрывались отъ грозы въ гостепріимной хижинѣ какого-то пастуха; потомъ вмѣстѣ съ нимъ стригли овецъ, доили воображаемыхъ козъ... Филя, любившій поѣсть, неустанно предлагалъ Жерве козьяго молока, сыру и еще чего-то; но тотъ постоянно отказывался, увѣряя спутника, что онъ -- très rassasié... Наконецъ, они уходили такъ далеко, что мы переставали понимать ихъ разговоръ и предоставляли собесѣдниковъ собственной участи. На случай-же, когда Жерве обращался къ намъ, у насъ были на-готовѣ двѣ очень лаконическія фразы: "Oui, monsieur", и "Non, monsieur"! Чаще употреблялась послѣдняя, такъ какъ она не поощряла Жерве къ продолженію разспросовъ.
Учитель географіи, Вержбинъ, никогда не выѣзжавшій, сколько намъ были извѣстно, изъ роднаго города, тоже любилъ уноситься за предѣлы школы. Живо и увлекательно описывалъ Вержбинъ нашихъ антиподовъ, которые ложились спать, когда мы вставали, и вообще всѣ мѣста на земномъ шарѣ, куда и ему, и намъ попасть было очень трудно. Кромѣ Фили, онъ бралъ съ собою еще нѣсколькихъ учениковъ. Безстрашно углублялся онъ со своими избранными въ тропическія страны.. Они задыхались подъ палящими лучами солнца, спѣшили вмѣстѣ съ учителемъ укрыться въ тѣни гигантскихъ пальмовыхъ лѣсовъ; тамъ утоляли голодъ кокосами и бананами, путались въ пестрыхъ ліанахъ, купались благополучно въ рѣкахъ, наполненныхъ крокодилами и аллигаторами. Отдѣлавшись счастливо отъ этихъ чудовищъ, Вержбинъ и его спутники попадали въ берлогу хищныхъ звѣрей, или къ людоѣдамъ, и тамъ находили преждевременную смерть... Но бывали случаи, когда Вержбинъ вдругъ забывалъ не только своихъ спутниковъ, а все на свѣтѣ и погружался въ глубокую задумчивость. Онъ садился тогда на стулъ, далеко протягивалъ ноги и, устремивъ свой взоръ въ пространство, переставалъ видѣть то, что происходило вокругъ. Въ такомъ положеніи на всѣ наши вопросы, подчасъ самые нелѣпые, Вержбинъ отвѣчалъ однимъ и тѣмъ же восклицаніемъ:
-- У... у... у! Еще-бы!!
Само собою разумѣется, что при этомъ географія уходила на задній планъ, и мы предавались самой необузданной веселости.
За-то батюшка, преподававшій Законъ Божій, и нѣмецкій учитель Шильманъ умѣли заставить весь классъ держать ухо востро, благодаря очень строгой методѣ.
Батюшка требовалъ, чтобы мы подсказывали хоромъ послѣднее не произнесенное имъ слово обращенной къ намъ фразы. Обыкновенно, при напряженномъ общемъ вниманіи, послѣднія слова подбирались удачно; если-же кто-нибудь нарушалъ гармонію и обмолвливался горою Араратомъ вмѣсто горы Синая, то зоркій глазъ и тонкій слухъ преподавателя тотчасъ-же открывали провинившагося. Батюшка призывалъ его къ себѣ, заставлялъ разсказывать все прочитанное сначала, и затѣмъ отправлялъ въ надлежащій уголъ.
Шильманъ не требовалъ отъ насъ окончанія своихъ фразъ, но чутьемъ угадывалъ, когда чьи-нибудь мысли уклонялись въ сторону.-- "Folgender!" -- восклицалъ онъ зычнымъ голосомъ, простирая руку къ одному изъ учениковъ и непремѣнно попадалъ на такого, который не могъ продолжать прерваннаго чтенія или перевода и лишь отчаянно хлопалъ глазами. Съ плохо скрываемою радостію Шильманъ бралъ бѣдняка за плечи и направлялъ его къ каѳедрѣ, гдѣ тотъ и опускался на колѣни. Такихъ колѣнопреклоненныхъ къ концу урока набиралось довольно много, и группу эту Шильманъ называлъ "коллекціею сталактитовъ". Онъ становился среди ихъ и, сложивъ набожно руки, внималъ словамъ молитвы послѣ ученія, которую читалъ вслухъ по-русски старшій по классу...
Въ результатѣ было то, что Законъ Божій и нѣмецкій языкъ мы знали очень порядочно.
Изъ сорока моихъ одноклассниковъ, ярко выдѣлялся своими особенностями одинъ, по фамиліи Клейнбаумъ. Онъ не подходилъ ни къ одной изъ названныхъ выше группъ, во-первыхъ, потому что превосходилъ всѣхъ насъ ростомъ; сидѣлъ-ли онъ или двигался, его продолговатая голова съ торчавшими по сторонамъ большими ушами возвышалась надъ окружающими; во вторыхъ, потому что, несмотря на все прилежаніе, онъ вѣчно попадался въ незнаніи урока и, наконецъ, въ третьихъ, по той причинѣ, что двухлѣтнее пребываніе въ школѣ не измѣнило его первобытнаго домашняго характера. Онъ обливался слезами часто безъ всякаго повода, а просто отъ полноты чувствъ. Эта способность плакать служила приманкой не только для товарищей, но и для всей школы. Утѣшать Клейнбаума считалось великимъ удовольствіемъ, и такихъ утѣшителей была масса... Дѣло въ томъ, что отъ утѣшеній, плачъ его не только не прекращался, но усиливался и по-немногу переходилъ въ вой, сопровождавшійся подобіемъ лая. Клейнбаумъ былъ нѣмцемъ только по фамиліи; знакомство его съ этимъ языкомъ исчерпывалось единственной краснорѣчивой фразой: "Bitte, bitte, verzeihen Sie mir, Herr Shielmann"! Отвѣтомъ на эту фразу было восклицаніе Шильмана: "Noch ein Punctum"! или-же: "Punctum punctorum"!