Науки, которыя, по выраженію поэта, юношей питаютъ, составляли отраву мирнаго существованія Клейнбаума. Въ то время, какъ молодежь рѣзвилась въ залѣ или въ саду, онъ выбиралъ укромное мѣстечко и, дѣлая пять шаговъ впередъ и столько-же назадъ, долбилъ на распѣвъ одну и ту-же строчку по книжкѣ или по тетрадкѣ, не обращая вниманія на то, кончалась-ли строка, цѣлымъ словомъ или нѣтъ... Нерѣдко, свѣтло-голубые глаза его, наполненные слезами, обращались туда, откуда неслись веселые клики; но это дѣлалось имъ больше по привычкѣ, потому что на самомъ дѣлѣ онъ дальше своей книги не видѣлъ, такъ какъ былъ крайне близорукъ. Клейнбаума любили за недостатки, какъ другихъ любятъ за достоинства. Подчасъ жаль было бѣдняка, когда шалуны, пользуясь его простодушіемъ и близорукостью, окончательно сбивали его съ толку, но я долженъ признаться, что это сожалѣніе ничуть не мѣшало мнѣ хохотать вмѣстѣ съ другими. Такіе случаи бывали у насъ часто и въ особенности во время уроковъ географіи, когда Вержбинъ погружался въ задумчивость... У каждаго изъ насъ была своя любимая часть свѣта; но мы изучали и всѣ другія... Клейнбаумъ ничего не хотѣлъ знать, кромѣ Африки. Все въ ней прельщало его: и простота очертаній, и скудость, особенно въ то время, какихъ-нибудь ученыхъ изслѣдованій этого интереснаго материка. Онъ рисовалъ Африку на тетрадяхъ и на книгахъ не только своихъ, но и чужихъ, чертилъ ее чѣмъ попало на стѣнахъ и заборахъ и разъ даже изобразилъ ее на спинѣ самого Вержбина, за что и отсидѣлъ недѣлю въ карцерѣ. Сказавъ два-три слова о своемъ любимомъ предметѣ, Клейнбаумъ неизбѣжно заканчивалъ одной и той же фразой:
-- Остальное, г. профессоръ, покрыто мракомъ неизвѣстности...
Если бы зависѣло отъ него, то онъ никогда не разсѣялъ бы этотъ мракъ, пришедшійся ему такъ по вкусу; но однажды намъ сказали, что какіе-то господа отправились изслѣдовать источники Нила...
-- Кто ихъ только проситъ туда лазить!-- вскричалъ Клейнбаумъ плаксивымъ тономъ и долго не могъ успокоиться.
Разъ, на репетиціи географіи, Вержбинъ смотрѣлъ вдаль пристальнѣе обыкновеннаго.
-- Клейнбаумъ, или отвѣчать!-- крикнулъ кто-то съ передней скамейки.
Клейнбаумъ, всегда горѣвшій желаніемъ отвѣчать, быстро перепрыгнулъ черезъ столы, схватилъ указательную палку и предсталъ передъ учителемъ, который въ эту минуту, вѣроятно, меньше всего думалъ о немъ. Карта Африки, какъ и всѣ другія, была нѣмая, т. е. безъ всякихъ надписей, и висѣла на опредѣленномъ мѣстѣ, хорошо извѣстномъ Клейнбауму. О чемъ-бы его ни спросили, онъ очень ловко съѣзжалъ на Африку, и теперь его безпокоило не это, а то, что учитель не подавалъ ему никакого знака.
-- Прикажете начинать, г. профессоръ?-- нѣсколько разъ произнесъ дрожащимъ голосомъ Клейнбаумъ, прыгая между картой и каѳедрой и поминутно заслоняя своей фигурой окно, въ которое глядѣлъ Вержбинъ.
Надо полагать, что эта искусственная игра тѣни и свѣта привела учителя къ нѣкоторому сознанію дѣйствительности.
-- Что вамъ надо*?-- спросилъ онъ.