В России между тем происходили большие события: расстрел 9 января 1905 г., невиданные доселе по своему размеру стачки, митинги, вооруженные столкновения... Надвигалась революция. Слабые, отзвуки ее достигали и до затерянного в просторах Сибири Верхоянска. Лишенный возможности бежать с места ссылки, Бабушкин вынужден был ждать, скрепя сердце, пока его освободит революция.
В конце 1905 г. Бабушкина с товарищами везли из Верхоянска в Якутск, не то для перевода в другое место, не то для суда за 3-й протест против режима ссылки. В дороге, около Алдана, узнали они о знаменательных октябрьских событиях: всеобщей политической стачке, манифесте 17 октября, амнистии. В Якутске их по требованию товарищей освободили, и через неделю Бабушкин был отвезен на казенный счет в Иркутск.
Бабушкин с места в карьер вошел в революционную работу. Он вступил в Иркутский комитет РС-ДРП, выступал на митингах, призывал к восстанию. Сибирский с.-д Союз вскоре командировал его в Читу, для усиления местной парт, организации. Здесь Бабушкин имел возможность широко развернуться. Чита была фактически в руках революционеров. Социал-демократы совершенно открыто издавали газету "Забайкальский Рабочий". Вместе с А. А. Костюшко-Валюжаничем Бабушкин был одним из активнейших работников Читинской с.-д. организации.
На встрече Нового года (1906 г.) весь Иркутский с.-д. комитет был захвачен жандармами и посажен в Александровский централ. Тогда Бабушкин (по сообщении т. Голикова) направился в Иркутск для восстановления организации Ехал он с пятью другими товарищами, которые везли в Иркутск большой транспорт оружия в отдельном вагоне; поезд был настигнут карательной экспедицией ген. Меллера-Закомельского на станции Слюдянка Круго-байкальской жел. дороги, и все шестеро без суда были немедленно же расстреляны на краю вырытой на скорую руку общей могилы. Умерли они, как герои. Отказавшись перед расстрелом назвать свое имя, Бабушкин "неизвестным" сошел в могилу, до конца оставшись стойким, убежденным и всегда скромным во внешних проявлениях борцом. Он погиб в первых числах января 1906 г.
Долго не знали товарищи о постигшей его судьбе. В 1907 г. Н. Голикову, товарищу Ивана Васильевича по читинской с.-д. работе, удалось установить, при каких обстоятельствах был казнен Бабушкин. Некрологи Бабушкина были помещены в заграничной партийной прессе только в конце 1910 г. начале 1911 г.
* * *
Редакция не считала возможным придать воспоминаниям Бабушкина какой-нибудь заголовок и оставила три звездочки согласно оригинала.
Настоящее бумагомарание вызвано было тем, что один мой близкий друг, т.-е. настолько близкий, что, по русской пословице, мы с ним жили душа в душу, даже больше -- чуть ли не единую душу разделили на-двое -- так, по крайней мере, эта дружба представлялась мне лично,-- в подробностях передавал мне все, что он помнил относительно своего превращения из самого заурядного "числительного" молодого человека без строгих взглядов и убеждений -- в человека-социалиста, проникшегося глубоко социалистическими убеждениями, разрушающими все старые предрассудки. Проникшись идеей социализма, он сейчас же почувствовал энергию к проведению в жизнь своих убеждений, к влиянию на окружающую среду своих товарищей, знакомых, друзей и родственников. Затем он рассказывал, как, где и при каких условиях проводилась в жизнь идея социализма, где какие были личности, как они работали, как пробуждали спящие мысли, как постепенно развивалось, расширялось, углублялось движение этих мыслей и выливалось в форму растущего самосознания рабочего. При этом он всегда говорил:
"То, что я говорю, -- только мои личные наблюдения о тех местах, где мне приходилось бывать самому. Эти наблюдения не широкооб'емлющи и не полны: ведь я бывал и жил далеко не во многих местах". Итак, значит, повторяю, что передам воспоминания моего друга, начиная, как говорится, с первобытности.
Хотя родом я и крестьянин и до 14 лет жил в селе, окруженном со всех сторон лесами, далеко от больших городов, и только на 15 году мне первый раз в жизни пришлось увидать настоящий город, потом -- другой, третий и, наконец, столицу, и еще город, в котором мне пришлось осесть на жительство, тем не менее жизнь родного моего села, жизнь крестьянина-пахаря для меня является далеко не понятой, забытой и, очевидно, на всю жизнь заброшенной. Никогда мне не суждено будет вернуться к ней, не придется возделывать того надела, владельцем коего я юридически состою. Другое дело жизнь городская, столичная жизнь заводская, фабричная жизнь мастерового-рабочего -- вот это мое. Это для меня понятно и знакомо, близко и родственно. Семья рабочего -- это моя семья, я ее хорошо могу понимать и чувствовать; ничто в ней меня не удивляет, не возмущает и не поражает. "Все так есть, так должно быть, и так будет!" Так я думал, когда еще не жил по-настоящему, а прозябал, когда не задумывался над житейскими вопросами, жил единственным интересом скудного заработка, слабым предрассудком религиозности, но уже с туманным идеалом разбогатеть и зажить хорошо.