Le temps est-il de l'espace? ["Является ли время пространством?" (фp.).]
Bergson
В самом начале этого года в издании "Русской мысли" появился перевод первой части философской трилогии Бергсона: "Essai sur les données immédiates de la conscience", "Matière et mémoire", "L'évolution créatrice" ["Опыт о непосредственных данных сознания", "Материя и память", "Творческая эволюция" (фр.).]. Значительно раньше вышел в свет перевод последнего труда французского мыслителя: "Творческая эволюция", а выпуск на русском языке второй части трилогии уже давно обещан одним петербургским книгоиздательством и, надо надеяться, не заставит себя долго ждать. Очевидно, и в Россию проникли те волны исключительной популярности, которые уже несколько лет колеблются вокруг имени Бергсона во Франции и мало-помалу распространяются по другим странам Западной Европы и Нового света. Среди критических отзывов о творчестве Бергсона, в общем -- чрезвычайно лестных, хотя и не всегда сочувственных, встречаются, и не только во Франции, рецензии, ставящие этого философа наряду с величайшими мыслителями всех времен -- Платоном, Декартом и Кантом. Едва ли не единодушно критики отмечают в произведениях французского философа обширную эрудицию, оригинальность, глубину и утонченность критической мысли, синтетическую цельность положительных построений, высокую художественность изложения. Если бы все эти качества были и не так ярко выражены в творчестве нашего автора, как полагают некоторые, -- их совокупности было бы, во всяком случае, достаточно для того, чтобы привлечь к идеям этого мыслителя внимание всех интересующихся современными течениями философии. Но что, если Бергсон действительно пролагает новые пути, если на нашем горизонте загорается заря еще не бывшего миросозерцания?
В настоящем очерке мы хотим дать лишь введение к изучению Бергсона, оттенив основные черты его творчества и поставив их в общую историческую связь с философской и научной эволюцией. Последняя задача облегчается нам самим автором, так как он то здесь, то там протягивает нити, соединяющие его воззрения с теориями его философских предшественников, и неустанно зондирует настоящее и прошлое науки, критически проверяя ее выводы и вместе черпая из нее все новые и новые живительные струи. Бергсон внешне не расчленяет ни отдельных областей знания, ни отдельных проблем в пределах одной и той же области; он дает нам сложный клубок переплетенных и связанных идей, -- нам же, в интересах дискурсивной ясности изложения, придется их несколько систематизировать. Из трех основных философских проблем -- гносеологической, онтологической и этической -- Бергсон подверг специальному исследованию только две первые; области практической философии до сих пор почти не касался его гений. Следуя логическому порядку последовательности проблем, мы сначала сосредоточим свое внимание на гносеологии Бергсона, затем обратимся к его онтологии; но на фоне исследования основной проблемы теории знания -- проблемы реальности -- естественно выступит учение французского мыслителя о материи и духе, которое и послужит как бы промежуточным звеном между главными этапами нашего очерка.
Критика способности познания
Общая характеристика точки зрения Бергсона и его метода является нашей ближайшей задачей. Как удобнее всего ее выполнить? Нам думается, путем выяснения отношения французского мыслителя к родоначальнику критической философии. В самом деле, с преобладанием трансцендентальной теории знания неизбежно приходится считаться всякому новому философскому течению, претендующему на оригинальность. Философ после-кантовского периода уже не может вступить на путь метафизики с той легкостью, с какой это делали догматики; он находит доступ к этому пути если не вполне закрытым, то, во всяком случае, значительно загроможденными; ему приходится преодолевать критический позитивизм Канта. Кроме того, каждое новое направление, преломляясь сквозь призму основных начал критицизма, естественно оказывается лучше понятым, благодаря широкой распространенности последнего. Надо ли после этого удивляться тому, что сам Бергсон нередко сопоставляет свою философскую позицию с точкой зрения Канта? Следуя его указаниям, и мы предполагаем поставить его в перспективу критицизма.
Великий родоначальник критической философии в одном был безусловно прав: он впервые отчетливо поставил вопрос о необходимости исследования нашей познавательной способности. Что сам он дал неполное, одностороннее, даже ошибочное решение новой проблемы, в этом едва ли теперь можно сомневаться. Духовная атмосфера, в которой созрел его критический гений, была недостаточно благоприятна. Успехи механистического метода в естествознании так импонировали уму, еще сравнительно недавно дремавшему в оковах схоластики, что он невольно поддавался своеобразной иллюзии научной перспективы: пред их кажущейся огромностью стушевывалась действительная безграничность предмета познания. С другой стороны, та область, которая, казалось бы, могла быть обеспеченной, по самому существу своему, от вторжения математики -- область психических явлений оставалась неразработанной; в ней господствовал тот же механистический метод, отливающийся здесь в форму ассоцианизма. Наконец, разложение рационалистической и эмпиристической метафизики в скептицизме Юма, по-видимому, наталкивало философа на ту мысль, что единственно достоверным познанием может быть только познание характера математического. Короче говоря, Кант оказался естественно замкнутым в сферу интеллектуализма, если под этим последним разуметь гносеологическое направление, отправляющееся от законов математики и логики как последних норм нашей познавательной способности, "предела, его же не прейдеши" {Мы должны объяснить, почему употребляем здесь термин интеллектуализм в несколько необычном значении, противополагая его не волюнтаризму, но, как сейчас увидим, интуитивизму. Нам кажется, что чисто филологические соображения говорят в нашу пользу; но, кроме того, заметим, что более удобного термина нам отыскать не удалось. Прибегать к слову рационализм нам не хотелось ввиду связанных с ним историко-философских традиций, противополагающих ему эмпиризм и критицизм, тогда как все эти направления, поскольку они стали достоянием истории, должны быть объединены в их противоположности интуитивизму как направлению, совершенно иначе оценивающему природу нашей познавательной способности.}. В иной атмосфере живем мы теперь. Эволюция биологии, возникновение апперцептивной и функциональной психологии, развитие социологии -- с одной стороны, и плодотворная реализация динамического метода бесконечно малых в области физики и астрономии, преобладание энергетики пред атомизмом -- с другой -- вот те основные научные моменты, которые естественно подготовляют новый гносеологический метод так же, как и новый философский синтез. Говоря вообще, мы тяготеем к гносеологическому интуитивизму как направлению, исходящему от непосредственно данного и стремящемуся уяснить генезис математики и логики как производных форм познавательного процесса. Провозвестником и наиболее ярким выразителем интуитивизма и является Бергсон.
Кант исходит в своей гносеологии от идеально-завершенного, статического научного знания. Бергсон отправляется от познавания как процесса динамического до существу. Разница кардинальная, ибо Бергсон не спрашивает только, как психологически возникает научное знание -- этим вопросом Кант как гносеолог вовсе и не интересовался, -- он подвергает сомнению скрытую предпосылку, лежащую в основе идеалистических принципов критицизма, убеждение в разложении без остатка всех реальных опытных связей и отношений на логические. Иными словами, Бергсон ставит под знак вопроса правоту интеллектуализма. Кант верил в единство опыта, опыта математического естествознания, Бергсон, на основе данных новейшей биологии и психологии, устанавливает два различных направления опыта: "материи" и "памяти", физических и психических или, шире, жизненных явлений. Единству опыта для Канта соответствует единство интуиции: он признавал у человека лишь чувственную интуицию, которую наш автор сближает с интеллектом. Бергсон выдвигает интуицию супра-интеллектуальную, усматривая в ней ключ к чистому познанию материи и особенно жизни. Призыв к данным непосредственного сознания, к интуиции, есть, в сущности, альфа и омега философского метода Бергсона.
Какому же методу следует отдать предпочтение? Интеллектуальному или интуитивному? Дать положительный ответ на этот вопрос -- значит указать действительный базис как теории знания, так и самого познавательного процесса. Но дать его возможно лишь на почве тщательного описания нашей познавательной способности. Попытаемся же сначала оттенить характерные особенности интеллектуального познания и посмотрим, -- не окажется ли какого-либо остатка реальности, не укладывающегося в нормы логики и математики и, однако, нами постигаемого? Констатирование такого остатка будет иметь для нас решающее значение: оно равнозначно опровержению универсального интеллектуализма; оно, во всяком случай, должно выдвинуть иной метод познания; оно естественно заставит нас сосредоточиться на этом новом методе и повлечет, может быть, за собою признание его решительного приоритета. Если вы изучали Бергсона, вы без труда разглядите в намечаемой нами схеме исследования основные линии его гносеологии. Дадим теперь его теории более полное развитее.
Чем характерно интеллектуальное познание? Основной постулат логики, выраженный в ее законах, -- неизменяемость мыслимого предмета как такового. Мыслимое мною "А" должно оставаться постоянным во все то время, пока я рассуждаю о нем, сравниваю с "Б", анализирую. Выражаясь конкретнее, мыслимые нами вещи, свойства, состояния, поскольку они трактуются логически, понимаются нами, суть нечто статическое. По-видимому, прикладная математика представляет собою исключение из этого общего закона логической мысли: ведь в формулы механики, астрономии входит само время как независимая переменная величина, ими определяется характер движения тел, учитываются скорости, ускорения. Но это лишь по-видимому: Т, входящее в математические формулы, есть вообще величина, которой мы можем давать произвольные значения; ничто в формулах не изменится, если под Т разуметь, например, четвертое измерение пространства. Что время как длительность, а следовательно, и изменение как процесс не учитываются математикою, видно также из следующего факта: как бы ни менялись действительные скорости движений, -- математика об этом ничего не узнает, лишь бы отношения между ними сохранялись прежние. Но не только время, -- реальная протяженность, в силу аналогичного основания, также не поддается учету математика: ведь для него длина есть лишь нечто относительное {В пояснение мысли Бергсона добавим, что самым наглядным доказательством последнего положения является неразрешимость с точки зрения математики задачи подобия фигур. В самом деле, предположим, придавая условиям этой задачи более реальный колорит, что все мировые тела и их взаимные расстояния уменьшились или увеличились в одно и то же число раз: математик не заметит никакой перемены, так как все пространственные отношения остались прежними.}. Математическое познание вообще является чисто формальным, так как характеризует лишь отношения между терминами, а внутренней их природы выразить не в состоянии. Но не отличается ли таким же формальным характером и всякое логическое познание? Ведь оно оперирует с общими понятиями, а отличительной чертой этих последних является именно формальность, т. е. несвязанность с конкретным содержанием, обусловливающая их одинаковую приложимость к целой совокупности отдельных представлений. В чем, далее, заключается процесс анализа, характерный для интеллектуального познания? Из данной совокупности обособляется некоторый предмет, принимает общую окраску понятия, расчленяется на составные части, истолковывается как их сумма. Таким образом, деление некоторого целого на взаимно обособленные элементы -- вот еще существенная черта логико-математического метода (Вв. 206) {Вв. = "Введение в метафизику", 1911 г. -- Объясним здесь и другие принятые нами при дальнейших ссылках сокращенные обозначения: