Козьмодемьянский ушел, не стал дожидаться паузы. Ему было жалко и грустно.
IX
Еще прошло несколько дней. Многое изменилось с тех пор.
Осенние настроения осыпались с дерев и, шурша, стаей летели по желтому песку бульвара, насыщая волнением осеннюю прозрачность.
Последняя муха жужжала в комнате, освещенной косым золотым снопом... И это жужжание не переставало ни на минуту и тянулось все в одном тоне, без перерыва.
Только место менялось. От одного окна перелетала она к другому; то билась о потолок, то о стекло книжного шкапа. Бывают такие мухи осенью.
Живой человек, быть может, не вынес бы этого неугомонного, зудящего звона. Но Борисоглебский лежал на столе и ему было все равно.
Воздух спирался и засыпал.
X
Тут был и похоронный катафалк и испитые, рябые, дурно пахнущие люди в черных кафтанах, перевязанных белыми кушаками, в нечищеных сапогах и резиновых калошах, и бледные маленькие певчие, и равнодушный заикающийся дьякон: весь унылый, ненужный и истасканный обиход.