Уже в предшествующем изложении, посвященном истории заселения края, мы касались и культурной деятельности колонистов. Теперь мы займемся этим вопросом несколько более подробно, чтобы составить себе понятие как об общем движении культуры, так и о роли в ней различных народностей, заселивших Новороссийский край. Из своего обозрения мы вовсе исключаем характеристику культурного состояния турецко-татарского населения, потому что оно представляет из себя не колонистов, а туземцев[251]. Приведем сначала целый ряд фактических данных, относящихся к разным видам материальной культуры, скажем несколько слов об умственном состоянии общества и тогда уже сделаем общие заключения.

Земледелие в Новороссийском крае в начале XIX в. достигло громадных размеров и край этот из дикой пустыни превратился в житницу России, какою он остается и доселе. Конечно, это совершилось не вдруг, а постепенно, не без борьбы и усилий. Кроме татар, нужно было вести упорную борьбу и с местной природой, характер которой в общих чертах нам уже известен; в таком именно положении были запорожцы; представляя из себя отрасль земледельческого народа, они естественно не хотели бы чуждаться сельско-хозяйственных занятий; но местные условия жизни должны были на время заглушить их стремление к мирным занятиям пахаря или, как иронически выражались они, «гречкосия». Впрочем, в пол. XVIII в. в самом Запорожье заметен уже поворот к новым формам и условиям жизни и быта; в запорожских паданках, находившихся в северной части владений войска возле рр. Самары и Орели (в самарской, кодацкой, орельской и протовчанской) занимались уже земледелием: сеяли преимущественно просо, овес, гречиху, ячмень и горох, а также озимую рожь и пшеницу; рожь, пшеница и ячмень родились у них сам десять, а просо сам 30; держали запорожцы и небольшие бахчи и сеяли там, хотя в небольшом количестве, арбузы, дыни, редьку, капусту, свеклу, горох, пшеничку и лук[252].

Более поздним поселенцам Новороссийского края приходилось уже вести борьбу только с одной природой; но эта борьба была не легкая. Любопытные сведения о затруднениях, которые испытывали первые поселенцы от неблагоприятных естественных условий края, сообщает современник кн. Потемкина свящ. Маркианов; важнейшие препятствия, заставлявшие иногда переселенцев возвращаться назад, были следующие: вредные испарения плавень, мошки и комары, овражки, или суслики; сюда нужно присоединить еще целый ряд других не менее важных неудобств: трудность вспахивать твердую степную целину, частые засухи и, как следствие их, неурожаи, недостаточное количество или недоброкачественность воды, вызывавшую у людей и животных разные болезни, зимние вьюги, метели и холода, нередко истреблявшие растительность, а в особенности скот, недостаток топлива, заразительные болезни, вроде знаменитой чумы 1812 г. и т. п. Нужна была привычка к перенесению всех этих невзгод, чтобы они на первых же порах не убили энергии в поселенцах и не заставили их пожалеть о покинутой родине.

Конечно, большое значение имела здесь та поддержка, которую оказывало правительство новым поселенцам; быть может, и колонии меноннитов не достигли бы таких блистательных результатов в сфере своей сельско-хозяйственной деятельности, если бы они не получили такой щедрой помощи от казны, какую они, как мы видели, получили. Земледельческое процветание колоний зависело от трех главнейших факторов: местных условий, материального достатка для приобретения орудий производства и др. первоначальных расходов и, наконец, опытности, искусства, энергии и добросовестности самих колонистов. И при оценке достигнутых результатов необходимо принимать во внимание все эти обстоятельства.

Менонниты, как мы видели, находились в очень благоприятных условиях: сами имели средства, получили ссуду, вели хозяйство по рациональному способу, но и они изнемогали в борьбе с условиями местной природы (климата, почвы и т. н.); колонии других немецких выходцев также потребовали энергической поддержки правительства и на первых порах развивались довольно плохо. Но сильнее и резче всего сказалось влияние местных неблагоприятных условий на еврейских колонистах: они явились, так сказать, совсем безоружными на борьбу с природой Новороссийского края; вчерашние торгаши и мелкие ремесленники должны были обратиться в земледельцев в плодородном, но диком, пустынном крае, подверженном летним засухам и зимним метелям, повальным болезням от недостатка и недоброкачественности воды и нашествию вредных насекомых. Не мешает также вспомнить, какие испытания должны были вынести сербские выходцы. Наиболее приспособились к условиям местной жизни малороссийские поселенцы, в особенности те, которые имели близкое отношение к бывшим запорожцам. Неудивительно поэтому, что господствующим типом хозяйства являлся малороссийский, а затем уже следовали молдавский, татарский и рациональный. Характеристическими чертами малороссийского хозяйства были плуг, вол и воз, обширное скотоводство без загонов и слабое развитие огородничества; молдавское хозяйство стояло не выше малороссийского: у них очень хорошо только шло овцеводство и коневодство; но хозяйство болгар и отчасти великорусов—раскольников должно быть поставлено выше того и другого: здесь рядом с земледелием процветало садоводство, виноделие и огородничество; наконец, самую высшую степень занимает хозяйство меноннитов и немцев (в особенности первых); у них не волы, а лошади; скот улучшенных пород; земледельческие орудия заграничные; почва обрабатывается отлично, иногда даже удобряется[253]. К сожалению, ни практика рационального хозяйства, существовавшего у немцев, ни теоретические советы разных администраторов, ни земледельческие школы, проектированные Потемкиным близ Николаева и в Екатеринославе (при университете), не могли заметно повлиять на господствующую систему сельского хозяйства и ввести в нее необходимые улучшения; университет в Екатеринославе, как известно, не осуществился, а менонниты представляли из себя замкнутую корпорацию, мало влиявшую на своих соседей; следовательно, надежды, возлагавшиеся на культурную миссию меноннитов, далеко не оправдались. Тем не менее, вообще говоря, уже в начале XIX ст. Новороссийский край сделался житницей России. В 1803 г. в екатеринославской губ. было посеяно 418.195 чет. озимого и ярового хлеба, уродилось 1.565.856 ч., а осталось за посевом и продовольствием на продажу 446.468 ч.; в 1804 г. посеяно 413.047 ч., собрано 5.387.708 ч., осталось 1.079.017 ч. Нельзя не поразиться здесь сильными колебаниями урожая; еще более сильные колебания были в херсонской губ. Там земледелие шло особенно успешно в местах, прилегающих к подольской, киев. и екатер. губ., а в нижнем течении Буга, Ингула, Днепра, а особенно по берегам Черного моря до Днестра было очень много сухих и песчаных бесплодных пространств. Урожаи были в высшей степени изменчивы: иногда бывали значительные остатки, а иногда настоящий недород; так, в 1803 г. посеяно было всякого хлеба 261.425 ч., уродилось 554.318, на продовольствие не доставало 265.031 ч., в 1804 г. посеяно 205.497, собрано 1.430.634 ч., осталось за посевом и продовольствием 644.207 ч.[254].

Едва ли не важнейший недостаток Новороссийского края заключается в скудости лесов. Таким образом, явилась необходимость с одной стороны принять меры против истребления существовавших еще лесов, с другой позаботиться об искусственном насаждении новых; необходимо было также приложить старания к разведению садов. Инициатива в этом деле принадлежит запорожцам. «В архиве последних годов запорожского быта, говорит г. Скальковский, находим множество благоразумных распоряжений, а следственно стараний, коша о сохранении лесов, байраков, плавень и садов, разведении деревьев плодовитых ( родючого дерева ) и огородов» . И действительно, из приводимых им документов видно, что на истребление лесов, садов, служивших к общественной пользе, запорожцы смотрели, как на тяжкое преступление: «не страшась истязания Божия за искоренение оного дерева, в пользу общую ежегодно дающего плод, безрассудно вырубили» говорится в ордере писарю и есаулу кодацкой паланки[255]. Два нынешних екатеринославских сада (Потемкинский и городской) были первоначально разведены запорожцем Лазарем Глобою[256]. Со времени прочного заселения края заботы о насаждении лесов и садов, естественно, еще более усилились.

Видную роль в этом деле играли Мельгунов (правитель Новосербии), Потемкин, Ришелье, французский ботаник Десмет и ген. Инзов. 1-й развел сад в кр. св. Елисаветы и в других местностях Новой Сербии; об этих садах говорит акад. Гюльденштедт; в елисаветградском саду, по его словам, были аллеи из вишневых деревьев, много винограду, волошские орехи и т. п.; в крюковском саду было 1.000 вишневых деревьев, виноград, сливы, яблони, грушевые деревья и т. д.[257]. Потемкин устроил 2 сада в Херсоне, купил 2 сада в Екатеринославе у Глобы, причем в один из них перевел свою великолепную оранжерею, и, наконец, поручил французскому садовнику Я. Фабру устроить дачу на Буге при впадении в него р. Ингула. Впрочем, некоторые из этих садов, по смерти Потемкина, заглохли; такова была судьба одного из херсонских садов; екатеринославский его сад также был заброшен, а оранжерея продана с публичного торга[258]; многие садки и лески, заведенные в качестве декораций на «екатерининском пути», исчезли очень скоро после проезда императрицы. Печальна была судьба и николаевского сада, заведенного в потемкинское время. «В саду, разведенном за 10 лет перед сим, говорит путешественник Измайлов, где расточены были все богатства природы, куда выписывали лучшие растения из чужих краев, где труды и искусство насадили, может быть, произведения 4-х стран света, в сем саду не осталось ныне ни одного деревца: некоторые сожжены, другие порублены. Рука времени не так разрушительна, как рука человека»[259]. Дюк де Ришелье много сделал не только для одесских, но и херсонских и екатеринославских садов. Десмет устроил ботанический сад в Одессе на голой степи. Ген. Инзов способствовал разведению садов в иностранных колониях. Виноградники и тутовые плантации были разведены в некоторых местностях Новороссийского края (мы не говорим, конечно, о Крыме), но дело это успешно не пошло; правительство употребляло различные меры к разведению тутовых деревьев, затрачивало средства, но результаты были незначительные. Кроме казенных садов, были еще частные; таковы, напр., были знаменитые тираспольские сады, расположенные в плодороднейшей днестровской долине, и мн. др. Своими великолепными огородами славились раскольники (в Елисаветграде, Тирасполе, Дубоссарах и других местах херс. губ.)[260]. Табаководство также представляло из себя один из древних промыслов (им занимались еще запорожцы).

Скотоводство было древнее земледелия в Новороссии, ибо как нельзя лучше было приспособлено к условиям местной природы; оно составляло главное занятие туземных татар и запорожцев; стада крупного и мелкого рогатого скота и табуны лошадей составляли главное богатство Запорожья; лошади запорожские славились и за пределами Коша; в особенности процветало скотоводство в зимовниках; об этом свидетельствует и автор «Топогр. опис.». Скот лето и зиму был у них на подножном корму; пастухи же, или так называемые чабаны (иначе табунщики, скотари) имели у себя, подобно ногайцам, на случай холода и непогоды коши; так назывались палатки, обитые войлоком и стоящие на 2-х колесах; в коше была кабыця, т. е. очаг, где варилась пища для людей и собак и где можно было обогреться и обсушиться[261]. О размерах скотоводства может свидетельствовать следующий факт. Во время нападения татар в 1769 г. у кошевого атамана быль отогнан табун в 600 лошадей, у полковника Колпака 1.200 овец, 127 лошадей и 300 голов рогатого скота, у козака Ф. Рудя — 5.010 овец и 6 волов, у козака Ф. Горюхи — 2.000 овец и 6 лошадей, у козака Обрама 200 лошадей и 50 волов, у писаря Глобы — 4.000 овец, 10 лошадей и 130 волов и т. п.; всего было захвачено татарами более 100.000 овец и 10.000 лошадей[262]. С появлением новых русских и иностранных поселенцев, с умиротворением края, размеры скотоводства значительно увеличились. В нач. XIX ст. в Новороссии числилось б. 2½ мил. голов скота. Но страшным тормозом для развития этого промысла являлись суровые зимы и чума. В страшную морозную зиму 1812 г. погибло 1.250.352 штуки скота, т. е. половина всего наличного числа (878.968 овец, 230.059 голов рогатого скота, 140.455 штук лошадей, 209 буйволов и 661 верблюд[263]. Мы поверим этому известию, если вспомним, что скот в Новороссийском крае держали круглый год на подножном корму: только зимою загоняли его в камыши, а весною выгоняли на степь[264]. В XIX в. начались довольно успешно опыты разведения тонкорунных овец, по инициативе министра Кочубея; впервые начали заниматься этим промыслом в широких размерах иностранцы Рувье и Миллер, которым оказана была значительная помощь от казны. В 1823 году в Херсон. губ. было уже 199.280 мериносов, в екатериносл. — 114.980, в таврич. — 112.000; результатом этого было усиление торговли шерстью; в разведении мериносов и вообще улучшенных пород скота принимал и видное участие менонниты[265]. Что касается охоты и звероловства, то они особенно процветали у запорожцев, которые охотились за лисицами, волками, зайцами, дикими конями, сугаками, дикими козами и выдрами, с капканами, собаками и ружьями[266]. Рыболовство было также древне, как и звероловство. Реки Новороссийского края, как мы видели, изобиловали рыбою, и запорожцы ловили ее в громадном количестве. Ежегодно войско бросало лясы (жребий) на все свои рыбные ловли; обитатели 4-х паланок (калмиусской, бугогардовой, прогноинской и ингульской) почти исключительно занимались рыбной ловлей[267]; пойманную рыбу они солили или вялили (а соль добывали в кинбурнских озерах) и развозили по городам и деревням Малороссии и Польши[268]. Рыбный промысел играл важную роль и в более позднюю пору жизни Новороссийского края и достиг, конечно, тогда еще большего развития, чем в эпоху самостоятельности Запорожья.

Из промыслов, относящихся к миру ископаемых, следует указать на добычу соли и каменного угля. Более всего изобиловал солью Крым, и таким образом, с присоединением Крыма к России в нашем распоряжении очутился источник значительных богатств; в 1823 году, например, крымской соли было продано на 5.000.000 рублей ас. Запорожцы, как мы видели, добывали соль в прогноях. Сначала козаки изюмского полка, а потом казна и частные лица эксплуатировали для той же цели Бахмутские соляные промыслы, но добыча соли здесь была не особенно велика и обходилась довольно дорого. Собирали соль и в Хаджибейском лимане. В конце XVIII в. было найдено столь необходимое при безлесии края минеральное топливо. Каменный уголь был открыт уже в 1790 г. и Потемкин велел доставить в Николаев 100.000 пуд. для казенных кузниц и на продажу частным лицам[269]; впоследствии уголь нашли в многих местностях нын. екатер. губ. и земли войска донского. Минеральные богатства Кривого Рога прозревал уже акад. Зуев, проезжавший по этим местам в 1782 г.[270] В 1790 г. здесь добывали аспид, которого адмиралтейские мастеровые и турки, посланные кн. Потемкиным, наломали за один раз и вывезли 130 возов, и разные краски, которых набрали 70 возов[271]. Потемкин принимал уже меры к устройству здесь чугунио-литейного завода[272]. Такой завод был основан в 1795 г. в Лугани[273].

Так постепенно развивалась промышленность Новороссийского края, а в связи с ней расширялась и торговля. Первые зачатки её мы видим в Запорожье. Кош вел и внутреннюю, и заграничную, и сухопутную, и морскую торговлю. В Сечь, находившуюся на р. Подпольной, приходило ежегодно по 5—10 турецких кораблей с «бакалией и вином» (кроме крымских и очаковских). По словам Пейсоннеля, украинские и запорожские козаки спускались по Днепру к Очакову, где продавали баранье сало, кожи, табак, веревки, русские полотна, дрова, точильные камни, сушеную рыбу, рыбный клей, а вывозили отсюда вина, соль, сушеные фрукты, масло, ладонь, персидский ситец, сафьян и др. товары[274]. Сухопутную заграничную торговлю запорожцы вели с Крымом и Польшей, а внутреннюю с Малороссией, Слободской Украиной, и Новосербией[275]. Важным тормозом для торговли Запорожья с Малороссией являлись внутренние таможни (в Переволочной и Кременчуге), которые, впрочем, в 1755 г. были уничтожены. В это время, по приблизительному (вероятно уменьшенному) рассчету самих запорожцев, ежегодно из Малороссии в Сечь привозилось 10.000 четвертей ржи, 1.000 ч. пшеницы, 5.000 ч. пшена., 500 бочек горелки, 200 бочек солоду, 1.000 ведер пресного меду, 4.000 пудов ниток на рыболовные снасти, 20.000 аршин полотна, 20.000 арш. хрящу, 4.000 штучек китайки на кафтаны, 4.000 арш. сукна, 2.000 арш. разных материй, не считая овец, шкур, пороху, свинцу, пуль; из Сечи же в Малую Россию отвозилось 1.500 возов рыбы, 2.000 возов соли, 4.000 возов мягкой рухляди волчьих и лисьих шкур, 1.000 лошадей, 1.000 голов рогатого скота и до 1.000 пудов свиного сала[276].