В Москве получен манифест от 6-го из Полоцка, в коем призывается первопрестольный град и губерния Московская на защиту отечества и извещает государь Москву о скором своем прибытии. С 11-го на 12-е в полночь государь прибыл в Кремлевский дворец; 12-го было благодарственное молебствие о заключении мира с Портою. При шествии государя в собор и при возвращении, бесчисленное множество народа сопровождало его с восклицаниями. 15-го открыто собрание дворянства, в коем положено отдать с 10 душ одного воина. С 21-го на 22-е в ночь прибыл государь сюда. Сердца наши, стесненные горестью, озлобленные, неудобны были чувствовать радости, ни чувствовать восторгов. Обычное унылое молчание везде царствовало и день сей был для всех мрачен, подобно и предыдущим; по повелению город был иллюминован. Получаемые известия отнюдь не утешительны, хотя войска наши везде оказывают храбрость и генералы искусство. Граф Остерман в Островне, Раевский в Дашковке пожали лавры, да бесполезные для России.
24-го числа читали мы от 18-го непонятную реляцию: Коновницын заменил графа Остермана, оказал то же искусство, -- войска -- ту же храбрость, отразил неприятеля и ночью отступил к месту, назначенному для генеральной баталии. Но известие, что Багратион переменил весь план, вместо того, чтоб идти на Могилев и Оршу, пошел на Мстислав и Смоленск, и Барклай решился идти к Смоленску. Он называет это движение смелым; доселе никому не приходило в голову отступление и старание избегать неприятеля называть смелостию, которая в иных случаях может называться только благоразумием и во всех -- осторожностью. Барклай хвалится тем, что маневрировал пред лицом неприятеля, а успехом сего, незабвенной памяти, достойного предприятия обязан он искусным распоряжениям гр. Палена, который тут показал все, что прозорливость и воинское имеют наиболее блистающего; он умел извлекать пользу из малейшей дефилеи, и проч. Простили бы мы, что это не по-русски сказано, но больно, что не по-русски сделано и потому (?) показал нам блеск сей; не постигли мы премудрости немецкого плана и тщетная храбрость, нас не защищающая, не получала похвал наших. Приближение к Смоленску неприятеля, идущего по следам нашей армии, исполнило всех страха и горести. Один гр. Витгейнштейн отражал неприятеля, неподвижно стоя подобно скале, о кою свирепые волны, ударяясь, разбиваются, не потрясая оной. Как удивительно кажется, что армия стотысячная бежит без оглядки, оставляя на разграбление врагам целые области, в то самое время, когда корпус 13-тысячный для виду только защиты Петербурга, но в самом деле оставленный на жертву, противостоит двум армиям, из коих каждая вдвое сильнее оного, не допускает их напасть совокупными силами и так их разделяет, что никогда уже им соединение не удастся.
25-го числа от гр. Витгейнштейна получены утешительные и ободряющие известия, что он 18-го числа, не дав соединиться Удино с Магдональдом, атаковал первого и разбил близь Клястиц. Командующий и два генерала ранены, 3,000 ряд. с 25 офицерами взяты в плен, с двумя пушками и ящиками, казенные и партикулярные обозы захвачены. Граф Витгейнштейн легко ранен, гусарский генерал-майор Кульнев, к общему сожалению, убит. Размышляя, что сим ясно видишь руку Божию; призирающий на Россию Господь показывает очевидно Свой (всеблагий) промысел, но не губит ее, оставляет в напастях луч надежды, да не отчаемся и студно прибегнем к всесильной помощи Его, благо нам и наступим....
........ Гр. Витгейншейн уверяет, что неприятель отступит от Риги: мы ему верим, не быв им обмануты; он первый облегчил горесть нашу и уменьшил ужас наш. Он защитил Псков и Петербург, неизгладим подвиг его в памяти потомства; отселе всякий русский произносить будет имя его с благодарностию и почтением.
25-го (июля) о сей победе было благодарственное молебствие в Таврическом дворце.
27-го получено от Тормасова из Кобрина от 16-го донесение к государю, что при овладении сим городом 15-го разбит саксонский отряд и взят в плен командующий оным с тремя полковниками и 63 штаб и обер-офицерами, сверх того восемь пушек, 4 знамени и множество оружия разного. 28-го было о сей победе молебствие в Таврическом дворце.
Во изъявление благоволения к службе графа Голенищева-Кутузова, окончившего войну и заключившего полезный мир с Портою, государь возвел его на княжеское всероссийской империи достоинство, с титулом светлости. Странным для многих показалось таковое награждение: Михаилу Илларионовичу 67 лет, мужеского поколения не имеет, -- на что ему такие прибавления к имени, которое его подвигами знаменитыми останется незабвенным во веки? Между тем в один голос все кричали, что место его не здесь, что начальствовать он должен не мужиками С.-Петербургской губернии, но армиею, которую сберегая, Барклай отдает России; имя его сделалось ненавистным, никто из прямо русских не произносил его хладнокровно, иные называли его изменником, другие сумасшедшим или дураком, но все соглашались в том, что он губит нас и предает Россию. Некоторые еще из немецкой партии слабым голосом его защищали, но заглушаемы были громкими криками негодования; не совсем отчаявшиеся уверяли, что в Смоленске остановится армия, что в древнюю Россию не впустят неприятеля, что удобное к защищению местоположение Смоленска и укрепления его удержат неприятеля, и что он не осмелится дерзкую ногу поставить на Святую Русь. Изверившись совершенно Барклаю, полагали единственную надежду на князя Голен.-Кутузова; одна у всех мысль, один разговор; возмущены женщины, старые, молодые, одним словом все состояния, все возрасты нарекали его единодушно спасителем отечества; единогласно призывали его, громко везде раздавалось, что погибель наша неизбежна, когда не будет предводительствовать армиею князь Гол.-Кутузов. Таковое движение армии, которая, уже соединясь с Багратионом, все продолжала отступать, ясно нам показало, что ежели хотят еще что защищать, то конечно не Петербург, а Москву; беспокойство, уныние, страх дошли до высочайшей степени, хотя русская храбрость и военное искусство гр. Витгенштейна нас могли несколько успокоивать, но с другой стороны робость и неблагоразумие Эссена нас пугали; он без нужды сжег форштаты Риги, многих разорил, при пожаре были беспорядки, грабеж и даже смертоубийство, и бедные жители Риги, не видя неприятеля, испытали все бедствия войны.
Август. Устроен комитет для сосредоточения дел внутреннего ополчения; посажены в оный гр. Аракчеев, министр полиции Балашев и государственный секретарь Шишков. Неизвестно, способны ли они были сосредоточить дела, даже сего и не понимаю, но известно всем, что ни один из них в военном деле не искусен.