Генрих тесно прижался в самый угол на площадке четвертого этажа. Все настоящие пимфы смотрели теперь на него. Они смотрели на него сверху, снизу, сбоку. Их глаза горели от злорадного любопытства.
Генрих не мог этого вынести. Он повернулся лицом к стене и присел на корточки, точно хотел залезть в мышиную норку.
Отец в сопровождении двух полицейских вплотную прошел мимо него, но не заметил маленькую скорчившуюся фигурку в углу, хотя глаза его все время искали сына, чтобы в последний раз взглянуть на него.
Генрих долго и неподвижно сидел в углу. Настоящие пимфы уже ушли. Даже они не решались окликнуть несчастного ребенка. Они показывали на него пальцами и шептались. Некоторые подходили к нему вплотную, но, не решаясь тронуть его, уходили. Генрих не в силах был пошевелиться. Ему казалось, что в горле у него нож.
Вдруг он почувствовал прикосновение холодного носа Вольфи к своему уху. Теплый влажный язык лизнул его щеку. Не оборачиваясь, Генрих обнял собаку за шею, прижался головой к голове Вольфи, и слезы полились у него из глаз.
— Если бы ты был здесь, — плакал он, — ты не дал бы увести отца. Ты бы искусал всех полицейских!
Когда Генрих и Вольфи вошли в комнату, мать лежала на кровати, уткнувшись головой в подушку, и не слышала их прихода. Генрих остановился в дверях. Он боялся подойти ближе. Но Вольфи подбежал к кровати, встал на задние лапы и, махая хвостом, стал лизать шею и уши своей хозяйки.
Фрау Кламм поднялась. Она казалась еще худее, чем обычно. Ее острое лицо было бледно, глаза покраснели от слез.
— Генрих, сын мой! — закричала она и, схватив дрожащего мальчика, крепко прижала его к себе.