Полицейские провели его отца вниз по лестнице…
Генрих долго сидел в углу на корточках не шевелясь. Пимфы в костюмчиках уже разошлись. Они не посмели ничего сказать несчастному ребенку. Они указывали на него пальцами, шушукались, иные подходили к нему совсем близко, но коснуться его они не решились и вскоре ушли.
Генрих ничего не слышал, но он понял, что произошло. Он был не в силах шевельнуться… Вдруг он почувствовал, что его уха коснулся холодный собачий нос. Вольфи лизал его щеку своим теплым влажным языком. Можно было не оборачиваться: своего лучшего друга Генрих узнал и так. Он обхватил шею собаки, не открывая глаз, прислонился головой к голове Вольфи, и у него ручьем покатились слезы.
— Если бы ты был тут, — всхлипывал мальчик, — ты бы не дал увести отца. Ты бы всех полицейских порвал!
Когда Генрих и Вольфи вошли в комнату, матушка Кламм лежала, уткнувшись лицом в подушки. Генрих остановился в дверях. Он боялся подойти к матери. Но Вольфи сразу подбежал, вскочил передними лапами на кровать и с визгом стал лизать шею и уши хозяйки. Вольфи всегда знал, что люди чувствуют, и сам чувствовал то же, что и они.
Матушка Кламм поднялась. Она казалась еще более худой и иссохшей, чем всегда. Ее угловатое лицо было бело, как мел. Только глаза у нее были красны от слез.
— Мой Генрих! — вскрикнула она и протянула руки. Она крепко прижала к себе мальчугана, который дрожал всем телом.
— Мама! Мама! — вдруг воскликнул Генрих и ударил кулачком по краю кровати. — Это неправда! Неправда, что мой отец преступник! Неправда, что он предатель! Врут они! Врут! Врут!
Матушка Кламм утерла глаза, подошла к дверям и прикрыта их получше. Потом вернулась обратно.