Так я решил, что мне надо выступать на поприще во что бы то ни стало; забыть и о Востоке, и о филологии, и о стихах; презреть всеми опасностями; откинуть все предрассудки; подвергнуться всем нареканиям; решиться быть даже, повидимому, тунеядцем и искателем приключений, лизоблюдом, льстецом, всем, чем кому угодно будет меня видеть,-- только итти и итти вперед...
Но что же делать? что творить, идучи вперед?
Смягчать нравы, образумливать, упрашивать, чтоб полюбили истину; найти себе точку опоры и действовать с ней на все стороны, имея в виду уже не классы или звания, не лица или титулы, а одного человека -- ум, душу, инстинкт самосохранения...
Итак, я стал бродить из дому в дом, ища себе путей и средств к основанию издания, в котором бы никакая цензура не могла ни к чему привязаться, а между тем всякая живая душа нашла себе отрадную мысль, приятную черту, пример доблести, отечественное воспоминание, бриллиант из науки, картину, смягчающую ожесточенное сердце... Потом, если бы мне это удалось, читатели втянулись в направление, явились писатели, художники, ученые,-- можно начать издание и посолиднее, можно мало-по-малу пустить в общество целый всемирный круг идей, дать ему в руки целый свод учебников по всем предметам, составленных не на живую нитку, но созданных органически, по одной общечеловеческой логике...
Но ведь это все утопия!
Где же эти люди? где капиталы? где такие ученые?-- Надо искать! Все есть где-нибудь; стоит только найти!..
В этой мысли я странствовал даже до сегодня, никому и никогда ее не высказывая вполне и прямо, как, первый раз в жизни, сделал теперь; в этих-то странствиях я переглядел и пересортировал в своем уме всех насущных литераторов и удостоверился, что все это либералы, т.-е. люди, для которых все равно, что бог, что сапог; что мир, что жареный рябчик; что чувство, что шалевый жилет; что всемирная идея, что статейка Булгарина! Надо было, с великим, разумеется, сокрушением сердца, бросить этих "порядочных людей" с их белыми перчатками и спокойными сюртуками, с их обедами и попойками, с их криками и карточными остротами, и поискать других людей, помоложе, попроще, посвежее и покрепче душой...
И я, к неописанному своему восторгу, нашел целую кучу таких людей, где одного, где пару, где еще одного; людей совершенно простых и благородных, не только толкующих, но и верующих в идеи и занимающихся каждый своим предметом не из поденщины, как все литературное мещанство, а по органической необходимости для всего своего существа. Всего приятнее была для меня встреча с одним из таких людей, с тем, который довольно долго на моих глазах, пока я с ним постепенно не сблизился, слыл человеком беспокойным, пустым, безграмотным, таким, для которого нет ничего святого,-- и это был Петрашевский. Зная, сколько клеветали всю жизнь и на меня, я не поддавался внушениям и достиг того, что убедился в его уме, благородстве правил и высокости души, которая, только по избытку чувства предаваясь порывам негодования на все окружающее, иногда переступала границы обыкновенных светских, не скажу -- приличий, потому что Петрашевский слишком хорошо воспитан, а одних церемоний. Но и над этими невольными своими порывами он, на моих же глазах, постепенно восторжествовал вполне, за что я и стал его ценить в душе. А то обстоятельство, что, когда, по случаю западных происшествий, цензура всею своей массой обрушилась на русскую литературу, и, так сказать, весь литературно-либеральный город прекратил по домам положенные дни, один Петрашевский нимало не поколебался принимать у себя своих друзей и коротких знакомых,-- это обстоятельство, признаюсь, привязало меня к человеку навеки. Он, как и все его гости, очень хорошо знал, что правительство, внимая чьим бы то ни было ябедам, может быть, для одного своего удостоверения лично в сущности дела, во всякою минуту могло схватить, так сказать, весь его вечер и начать розыски,-- и не смутился духом; следовательно, его совесть была спокойна; следовательно, он готов был дать отчет во всех своих действиях во всякую минуту; следовательно, он веровал в то, что исповедовал. Я, который до того, признаюсь, хотя и в весьма незначительной степени, но все-таки, не доверяя одним своим наблюдениям, иногда беспокоился насчет его основных, задушевных понятий, был восхищен этим решительным признаком души благородной, неспособной к злодеяниям.
Я дошел до вечеров Петрашевского, главной причины нашего несчастий,-- потому, что, не сходись мы у Петрашевского, а где-нибудь у либеральных мещан в писательстве да между болтовней поигрывай в картишки, и мы могли бы преспокойно распространять во всеуслышание все лжи, все клеветы, все бессмыслицы и о боге и о государе, и о правительстве, и о России, и о человечестве, и о, людях, и о науке, и об искустве! Но мы не хотели этого делать, потому что любим истину нагую, не прикрытую никакими грязными лоскутками опасения. Правительства нам нечего было бояться, потому что мы под ним и в нем живем и без того; пристрастия лиц -- тоже, потому что хуже того, что каждый из нас испытал от разных лиц, злоупотребляющих над нами свою власть, нельзя было ничего более придумать, кроме телесной пытки и казни; но и этих, какими нас пугал всеобщий говор во всей публике и во всем народе, мы также боялись бы напрасно, потому что, если уж допускать роковое торжество произвола лиц, так правительство могло бы точно так же схватить нас всех и переистязать до единого, еслиб мы были даже так гнилы и безвредны, как либералы!..
Мы сходились -- действительно; но с какою целью? Без всякой политической, тем менее -- непосредственной. Что касается до меня лично -- я уже сказал свою, личную, задушевную цель, о которой я никому никогда ничего не говорил и не старался выразить, скрывая ее всячески ото всех и каждого, сколько можно скрыть, домогаясь целые годы, везде, на каждом, шагу, одного и того же. Целей, подобных моей, в других лицах я не замечал, по крайней мере, в полном сознательном виде, как у меня; в инстинкте же -- охотно допускаю, потому что все лица, с которыми я тут имел дело, были решительно души молодые, благородные, серьезные и поэтому, как мне кажется, не могут не иметь подобного инстинкта. Единственная, явная и неопровержимая, общая нам всем цель -- была: во-первых, убежище от карт и либеральной болтовни, наводящей на душу грусть до изнеможения ума и воли; во-вторых, обмен понятий и кровных убеждений посредством разговора, чтения статей и прения, которое иногда вызывало целые связные речи одного лица к многим; в-третьих, сообщение, как и везде, друг другу городских и других новостей и своих частных сведений.