Надо было все терпеть, все сносить безмолвно и ждать-разве что страшного суда!..
Остывая мало-по-малу и к архиву, и даже к его делам, я стал кидаться во все стороны, чтобы сыскать себе место, хоть сколько-нибудь способное для занятия науками, и нигде не мог успеть доселе. Определившись в члены Географического Общества, я думал, что тут-то кончатся, наконец, мои страдания, и я встречусь с людьми, которые дадут мне исход. Куда! Всех людей тут оказалось всего-на-всего один Литке {Литке, Фед. Петр., 1797--1882, кругосветный мореплаватель, председатель ученого комитета морск. мин., основатель Географии, о-ва в 1845 г. и вице-президент и руководитель его по 1873 г. С 1864 г. до своей смерти -- президент Академии наук.}, да Струве {Струве, Вас. Як., 1793--1864, знаменитый астроном, устроителе Пулковской обсерватории (в 1839 г.).}, которые хотят одни описать всю Россию; им бы действительно все это и удалось сполна, и их имена гремели бы в истории мира, как достославные имена Нимродов и Навуходоносоров, еслиб не случился тут же им навстречу некто Надеждин {Надеждин, Ник. Ив., ученый и критик, б. издатель "Телескопа", писал статьи по географии, этнографии, статистике, изучению России. В 1843 г. редакт. "Журн. Мин. Вн. Дел", с 1848 г. председатель отдела этнографии Географич. о-ва.}, который, с своей стороны, добивается весь век того же. Они встретились, как два духа в стихотворении Шиллера, спросили друг у друга: что, есть конец там, откуда ты?-- Нет! А там, откуда вы? -- Тоже нет!..-- Ну, так мир необъятен, Россия есть целый, особенный, самобытный и, следовательно, необъятный же мир; а потому свернемте-ка крылья, да и успокоимся от наших суетных желаний -- обозреть необозримое!..
Узнав, что открылась вакансия библиотекаря в Академии Художеств, я бегал, как угорелый, четыре месяца сряду, отбив себе все ноги, перестревожил до 50 человек, нашел необыкновенную готовность мне помочь в целом ряде до того вовсе незнакомых мне людей; за меня ходатайствовали и флигель - адъютант барон Фредерикс, и граф Алопеус, и князь Багратион {Багратион, Петр Романов., кн., 1818--1871, с 1845 г. адъютант М. Лейхтенбергского.}, и Мюссар, и Рикорд, и Крутов, и генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев, и Остроградский {Остроградский, Мих. Вас, 1801--1861, ученый, академик, профессор математики.}, и Панаев {Панаев, д. б. Ив. Ив., литератор, до 1845 г. раб. в "Журн. Мин. Вн. Дел".}, и Маслов, и Языков {Языков, д. б. Мих. Александр., директор имп. стекл. зав., близкий к литературным кругам 40--50-х годов и покровитель талантов.}, и Тютчев {Тютчев, д. б. Фед. Ив., поэт.}, и я не знаю сколько других и других; его высочество герцог Лейхтенбергский {Герцог Лейхтенбергский, Максимилиан, 1817--1852; с 1843 г. до своей смерти президент Академии художеств.} удостоил меня своей аудиенции, читал мои статьи в "Памятнике Искусств", принял из собственных моих рук мою книжонку о букве) Ѣ {"Буква ѣ. Руководство к употреблению этой буквы в письме", составленное А. Баласогло. Изд. 2-е, Спб, 1860.}, "выслушал мои моления спасти меня, для науки, обещал сделать все, что может,-- и... место получил не я, а непременно какой-то немец, который, дай бог, чтоб что-нибудь сделал для какой-нибудь науки!.. В утешение мне было сказано от имени его высочества, что он будет иметь меня в виду. Не знаю, изволит ли он помнить, кто у него был когда-то, в числе миллиона тех просителей и попрошаек, которые ежедневно осаждают дворец его высочества!..
Муравьев {Муравьев-Амурский, Ник. Ник., 1809--1881; с 1847 по 1861 г. ген.-губ. Восточной Сибири. Под его руководством Г. И. Невельским, приятелем Баласогло, исследовано устье Амура и занято Россией. В 1858 М. заключил с Китаем Аргунский трактат, по которому Амур был признан границей России с Китаем. Копии или извлечения из статей Баласогло сохранились в бумагах Спешнева, который был одно время доверенным человеком Муравьева.}, который, было, привел меня в восторг, пока я был ему нужен, как переслушал от меня все, что я ни знал о Сибири, Китае, Японии, Восточном океане, Америке и пр., и пр., и взял две статьи, над одной из которых я бился, как в опьянении, целые две недели, с утра до глубокой ночи, не вставая с места, чтоб успеть ее кончить,-- так и уехал, не удостоив меня даже впуском к себе в числе 10-кратных моих попыток, когда я хотел только поблагодарить его за то, что он просил за меня и его величество герцога Лейхтенбергского и то гнусное животное, которое истребило и гноит доселе всю Академию художеств, пользуясь деликатностью герцога, именно -- Григоровича {Григорович, Вас, конференц-секретарь Акад. художеств.}! По крайней мере, мне приятно вспоминать в своей душе то, что Муравьев от первой статьи пришел в такую радость, что даже хотел прочесть ее самому государю императору, еслиб его величество удостоил пожелать выслушать, но не нашел удобной минуты; а после всего остального, что я ему наговорил и написал, отозвался моим знакомым так, что ему теперь уже не нужны никакие сведения: того, что он узнал от Баласогло, никакие разбывалые там люди ему не доставят!.. Впрочем, Муравьев -- человек единственный для того края, и я благословляю судьбу, что она мне доставила случай и видеть в России такого человека в сане генерал-губернатора, и передать ему всю мою душу относительно этого драгоценного для России края!..
Так я достиг до настоящей поры своей жизни и тут, чтоб быть верным плану, должен уже начать второй отдел своего повестования, изобразив свои действия в отношении к обвинительным пунктам.
2.
Изо всех фактов, приведенных мною выше и еще миллиона подобных, и изо всех тех, какие удавалось мне слышать от всех и каждого без исключения, словом -- изо всего меня окружающего, я уже года четыре тому назад сознал ясно, что в России пошло все вверх дном, что в ней готовится какая-то катастрофа, и что это уже ни для кого не тайна. Как птица чует приближенье бури, так и человек имеет свои приметы: отсутствие всякого понятия о своих обязанностях, пренебрежение разума, религии и законов, с одним насмешливым или тупым сохранением обрядов и пустых приличий, всеобщее недоверие друг к другу, исчезновение капиталов, которые как бы ушли в землю, вера в одни деньги, наконец,-- выражусь сильно,-- бессилие власти к одолению бесчисленных беспорядков и злоупотреблений,-- все это, поставляя каждого в безнадежное положение насчет будущего, стало приводить в совершенное уныние и меня. Я постигал, что подходит время переворота; но какого?-- Этого я никак не мог ни разгадать, ни выспросить, ни разведать. Собственное самосохранение, любовь к ближнему и всегдашняя моя преданность к России внушили мне идею, за которую я и ухватился, как за единственное средство, какое мне оставалось. Не зная, что и как будет, но, видя ясно, что быть худу, я задал себе вопрос: что должен делать во всеобщей безурядице писатель?-- Воины будут сражаться, ораторы -- возбуждать народ к резне, чернь -- разбивать кабаки, насиловать женщин, терзать дворян и чиновников; немцы будут изрезаны в клочки; Польша изобьет всех солдат до единого или сама погибнет до последнего человека под их штыками; Малороссия, вероятно, отложится; казаки загуляют по-своему, по-прежнему, по-старинному; Кавказ забушует, как котел, и, может быть, растечется в зверских набегах в Крым -- до Москвы, до Оренбурга, подымет всех татар, калмыков, чуваш, черемис, мордву, башкир; киргизы и монголы, только того и ожидая, станут врываться из степей Средней Азии до Волги и далее внутрь России; Сибирь встанет и заварит кашу с Китаем; а тут-то, когда по всей России будут бродить шайки новых Разиных и Пугачевых, которые сами себя будут производить в генералы,-- англичане отхватят под шумок и наши американские колонии, и Камчатку, завладеют Амуром, чего доброго, опрокинут на Россию весь сброд целой Восточной Азии... Все это может быть и будет непременно, если только будут лица, злоупотребляющие десятки лет во всей безнаказанности и власть, даруемую им законами, и доверие государя, и пот и кровь народа; и все священные преимущества заслуг, седин, имен, выражающих народную славу, и, что всего ужаснее,-- преимущество образования и познаний! Но если оно будет, что тут будет делать писатель?-- Тут не возьмет ни крест, ни штык, ни кнут, ни миллион, ни ум, ни слеза, ни красота, ни возраст, ни самое высшее самоотвержение!..
Тут будут свирепствовать одни демагоги, которых в свою очередь каждый день будут стаскивать с бочек и расшибать о камень; а о писателях тут уже не будет и помину, потому что все они гуртом будут перерезаны заблаговременно в виде бар и чиновников...
Это меня пронимало ужасом до мозга костей. Чем же помочь этой страшной беде, которая у всех висит на носу, о которой все чуют и от которой- никто не думает брать мер? Кричать о ней,-- посадят в крепость; писать,-- цензура, гауптвахта и, опять-таки, крепость; доносить,-- в том-то и беда, что некому: зашлют туда, куда Макар телят не гонял!.. Остается только плакать и посыпать главу пеплом, и то -- не на улице!..
Нет!..-- я думал,-- мужчина не должен плакать, а должен действовать, пока не ушло время. Дело идет о спасении всего святого, высокого, прекрасного; тут-то и действовать тому, кто видит, а не сидеть в яме, пока ее совсем не завалило; видит, может все это видеть только писатель; он -- гражданин, как и все; он на своем поприще должен быть тот же воин и итти напролом, на приступ, в рукопашную схватку! Умирать -- все равно, что сегодня, что завтра; но сегодня еще можно попробовать, авось удастся спасти и себя и других, завтра будет уже поздно!..