Опять этот крик в ночи. Чей этот вопль, нарастающий, извивающийся? Кто так кричит, кто так может кричать, -- ребенок, которого мучают, или всего только мартовская кошка, в весенних судорогах схватившаяся с другой?
Бледный человек знал, что это всего лишь кошачий вопль, но он не мог не думать о ребенке. И правда, как мог он не думать? В этих уродливых звуках была слитная двойственность. Можно было думать, что это ребенок, который кричит как кошка, и можно было думать, что это ведьмовская кошка, которая нарочно кричит ребенком.
Нарочно. Чтоб мучить его. В звуках нельзя было разобраться. И звуки воплей, со всей их уродливостью, были не только там, за окном. Они разрастались кричащими переливами в его душе. Они сливались с недавним воспоминанием. Грозили, проклинали, доносили всему миру, жаловались. Распадались рыдающим хохотом. Вновь возрастали. Швырялись мелкими взвизгами направо и налево. Подходили вплотную. Были в душе. Жили в душе. В этой истерзанной душе раздавался звенящий детский вопль.
Почему он, именно он, только один он, должен терпеть эти мучения? Он не хотел смерти ребенка. Она солгала. Эта красивая безжалостная женщина, его жена, солгала, захлебнувшись своими попреками. Она всегда так. Она сама не знает, что говорит, когда упрекает. В нем не было той мысли, которую она в нем заподозрила. Но, если безжалостно было это лживое слово, во сколько раз был больней и острее этот нарастающий обвиняющий крик в ночи.
Бледный человек лежал на больничной койке. Все кругом спали в этой душной больнице, в тяжелом каменном здании, похожем на огромный острог. Белые стены. Безжизненные потолки. Железные кровати. Койки рядами. Койки. Стены. Твоя собственная койка. Твое собственное изуродованное тело, изуродованное непоправимо, безвозвратно. И этот крик за окнами. И этот крик в душе. Это все, что осталось от того, чем жила мечта? Это те роскошные достижения, которые ему снились? Даже сном он не может забыться, когда все кругом спят. И никто не подойдет, чтобы отбросить от изнемогающего налегший на него кошмар наяву. Никого. Один.
Нет, еще кто-то есть живой. Услышав стон больного, сиделка подошла к нему. Безучастная тень, с лицом не жестоким, но жестким, с холодно-внимательным взглядом, с упрямым сектантски-сжатым ртом.
"Ну, чего опять стонешь? Спать нужно."
"Больно. Жжет."
-- "Испей. Вот. Пострадать нужно. Сам ведь виноват. Потерпи. Бог терпел, нам велел."
Сиделка отошла.