Эти слова, или подобные, она говорит уже не в первый раз. И не первому человеку. Может, много еще десятков лет будет говорить. Но с ним беда впервые. Непоправимое подошло к нему в первый раз. И разве в этих словах горящие губы нашли хоть каплю влаги?
Сам виноват. Может быть, но только не так, как она это разумеет. Все думают, что он сам бросился под поезд, а он только хотел перейти из вагона в вагон. Поскользнулся на площадке, и попал под гремящее чудовище. Его изломало, извертело, избило снаружи и внутри, и отрезало обе ноги, одну в голени, другую выше колена.
И вот он здесь.
Бледный человек на больничной койке в сотый раз повернул свою голову на подушке, и справа налево, и слева направо. Но сколько бы он ни изменял направление взгляда, он не мог увидеть ничего, кроме того, что случилось, и чего поправить нельзя.
Калека. Осмеянный Судьбою и людьми. Без связи с ближайшими людьми. Без какой-либо зацепки. На дне ночной пропасти, где нет ничего кроме молчания, холодности, и камня. В чужом огромном доме, который называется больницей, но более похож на тюрьму, и хуже тюрьмы, потому что все арестанты в нем -- раненые, недужные, кашляющие, чахнущие. Тот, что налево, все время бормочет какой-то вздор. А у того, что направо, туберкулез в кости: когда ему делают перевязку, видно, что вся правая нога его -- в красных круглых кровавых дырочках. Но его собственные ноги? Их больше нет. Лишь два кровавые обрубка, на которые нельзя ступить. Что ему делать, если он выживет? Лежать всю жизнь в постели, или приделать к этим обрубкам деревяшки? У Игнатия Лойолы были изуродованы ноги, а ведь вот он какой. У Игнатия Лойолы...
Бледный человек услышал свой собственный жалкий шепот, и закрыл глаза.
Ему было всего только двадцать два года. Он не успел еще достаточно пристально взглянуть в синеву Неба и Моря. Он едва только прикоснулся к жизни, чуть-чуть поцеловал губы, которые хотелось целовать. Чуть-чуть узнал, что есть сладость, а уже захлебнулся горечью. И пошел ко дну. И уж не выплыть. Никак.
В этой ночной тишине, в пустынном безмолвии, нарушавшемся только слабыми вздохами спящих да ведьмовскими воплями кошки, которая любит, или ребенка, которого мучают, перед ним прошло все отшумевшее этого года.
Он любил ее, эту красивую женщину, жену. Все между ними произошло внезапно, и опрокинуло его прежнюю жизнь. У него была невеста, но он бросил ее, и женился на этой. Она была старше его на три года, и в сущности не он ее взял, а она взяла его, как более сильный берет более слабого. За один поцелуй предал душу свою. Поцеловала его -- и раб стал. Как ни любил, не хотел однако жениться. В глубине души своей знал, что они совершенно разные люди. Что нет вещи, о которой бы они были одного мнения. Желанны друг другу -- и чужие. Сладко целоваться им -- и тайные враги. То, что для него -- алмаз, для нее -- стеклянная побрякушка. То, что для него мишура и ложь, для нее -- дыхание жизни, весна. Театральная панорама -- вот ее мир. Рабочая комната, в которой нужно безвестно просидеть годы, прежде чем довершить тайную пирамиду, мир его, -- а уж она возводилась, эта пирамида, уж он достиг изумительного, несмотря на свою юность. И вдруг все распалось.
Как любила она издеваться, с легко доступным для нее остроумием, над его планами, над его фантастическими умственными построениями. Она, не желая, быть может этого, научила его -- молчать с тем, кого целуешь, укрываться душой от того, с кем вместе засыпаешь в одной постели.