Видит подсолнечник, лето горит в нем и солнце.
Осенью в гроздь виноградную спряталось солнце.
Светит в вине, в нем разлитое, жгучее солнце.
Кубок зимою -- цветок и горячее солнце.
Кубок полней,-- ты цветок, и взнесло тебя солнце.
Тайна встречи. Кто когда-либо ее определил и разъяснил? Истинная яркая встреча всегда единственна, всегда неожиданность. Имя Врхлицкого я узнал лишь года два-три тому назад, из книжки о нем англичанина П. Сэльвера, с которым знаком заочно и который превосходно перевел на английский язык несколько моих стихотворений и стихов других русских поэтов. Полагаю, что, конечно, и Врхлицкий не знал моего имени. Русская и чешская поэзия развивались отдельно одна от другой, в своих замкнутых кругах. В лучшие годы жизни Врхлицкий и я, я и Врхлицкий, мы проходили, каждый с своею любимой, не зная друг друга, по одним и тем же улицам Рима и Флоренции. Быть может, мы одновременно стояли, молча, подолгу, рядом, около одной и той же незабвенной картины Фра Анджелико, Боттичелли, Тициана, Мелоццо да Форли. Мы рядом, не зная друг друга, дышали золотым воздухом Италии и насыщались теми же лучистыми влияниями итальянского искусства, итальянской поэзии. Но если я только собирался всю жизнь перевести на русский язык "ViTa Nuo-va", Врхлицкий не только перевел на чешский язык это наилучшее в мире ясновидение любви, но и перевел целиком "Divina Commedia". Зато, добавляю я с улыбкой, если он перевел только несколько поэм Шелли и Эдгара По, я перевел Эдгара По почти целиком, а Шелли целиком. И одинаково чешский поэт и русский поэт заворожились вещим гением Скандинавии, Генриком Ибсеном. И одинаково, не зная друг друга, две души человеческие смотрели на солнце и подсолнечники, на сирень и на водную лилию, на человеческую радость и на беду людскую, слушали шелесты леса и песню ветра, долго смотрели и вглядывались в земное, утробно-глубинное красноречие вспаханной земли, серой пашни и золотистой нивы, обрамленной для детей васильками.
Одни дороги в один приводят замок, в один цветущий сад, к родственным лицам и признаниям, к сходственным, дружно разлитым зорям. Я изучаю творчество Ярослава Врхлицкого,-- и переводить отдельные его поэмы -- радость прикосновения в собственной душе к тому, что есть в ней наиболее яркого и нежного и что в ней было и останется первоисточно славянским.
Количество написанных Врхлицким поэтических книг огромно. Их 65. Далеко не все их я успел прочесть, я лишь приступаю к роскошному пиршеству. Но и того, что я уже знаю из творчества великого чешского поэта, мне довольно, чтобы знать,-- и верю, читатель со мной тотчас согласится,-- что здесь мы имеем дело с звездою первой величины, которой давно пора сиять и на русском небе.
Я беру сейчас лишь одну книгу Врхлицкого --" "Эклоги и песни",-- это его Песнь торжествующей любви. Нежнейшая исповедь человеческого сердца, полюбившего так проникновенно и единственно, что "его Людмила" навсегда останется в трепете звонкого стиха неумирающим призраком, сотканным из красоты и света, в окружении преображенной природы, как не может умереть в звонких перекличках русского стиха пушкинская Людмила, завоеванная бессмертным Русланом. Эту книгу, как и поэму Пушкина, надо было бы явить целиком, не пропуская ни одной черты, ни одного полновесного стиха. Ведь каждый колос на ниве хорош, и каждый василек и мак. Но взглянем на несколько цветков и колосьев,-- но упьемся одною волной бодрящего душу, веселящего ветра, который, напившись влаги ручьев и травного запаха, тянет свою песню по лесным вершинам. Уже этим одним мы побудем несколько мгновений в волхвовании леса и в ласковом таинстве неоглядных, широкошумящих полей.
Любовь любящего в самом простом воскликновении к любимой всегда находит верные слова, и тут круговая чаша, из которой можно пить века.