Дай нам храмы изо льда,
И тогда твои рыданья
Мы полюбим навсегда.
Самая большая радость в детстве -- в первый раз попасть в театр. Самая горячая потребность человека -- видеть зрелище. Около театра, в котором высокие артисты будут играть прекрасную драму, всегда толпится более длинный ряд желающих увидеть это волшебство, чем в тех огромных зданиях, мимо которых проносятся поезда и в которых толпятся желающие уехать из города в город. И еще бы. Здесь не из города в город мы переселяемся, а из мира в мир, из души в душу, из времени в иное время, знавшее иную речь, иные тайны, сохранившие в своих запечатленных ликах позабытые и снова ставшие новыми вечные таинства человеческого сердца.
Мы идем в театр с тем лее волнением, с которым мы приступаем к чтению своего или чужого дневника. Ибо мое и твое сердце -- одно человеческое сердце. Ибо мое сердце, кто бы я ни был, хранит в себе, как Земля хранит в себе, все горы и" пропасти, все реки и моря, все дуновения ветров и семена растений, нежащих, светящих, колющих, режущих, пьянящих, дышащих, обнимающих, объемлющих своей плотною поволокой все мое сознание, заполняющих своим ковром пространства большие, чем прерии и степи.
Но если в театре человеческое "Я" хочет смотреть само на себя в различных своих переживаниях, в тех состояниях своих, которые дошли до драматического острия, должно ли, чтобы оно смотрело на себя с преувеличенной длительностью в лике безобразия? Я говорю решительное -- нет. Я говорю, что европейские народы, и с ними мы, руссы, медлим и утопаем в жалкой ошибке, в упрямстве заблудившейся души, непременно хотящей видеть без конца в драматическом изображении свой искаженный лик, свою хоть, свою кровь, свою ревность, свою разорванность. Конечно, безобразность и безобразие -- такие же первоосновы нашего бытия, как стройность и лад. Но, лелея в себе два эти начала, мы можем настаивать то на одном, то на другом. Европейцы не настаивают в своих театрах, в своем театре, на гармоническом начале человеческой души. А между тем неисчерпаемо глубок тот мистический догмат, который гласит, что мы делаемся похожими на то, на что мы смотрим. Наши человеческие глаза потому так лучезарны и похожи на звезды и далекие солнца, потонувшие в ночи, что когда-то мы были крылатыми духами, были сильными птицами, умевшими летать и смотреть на солнце.
Что же мы видим и на что мы смотрим в наших театрах, являющихся могучим рычагом художественного воздействия на внимательные человеческие множества, заглядевшиеся и заслушавшиеся? Безобразность и безобразность, кроваво-жалкое старье давно разрешенных проблем, до конца изношенных исторических особливостей, переставших быть таковыми, неумелое играние с медузой, которая называется ревность, подслеповатые изображения бытовых малостей,-- какое низкое ущемление человеческой души, какое недостойное замедление в полуживотных предварительностях истинно человеческого существования.
Человеческие утверждения очень подделаны тем, что можно назвать неосмотрительной штамповкой славы. Конечно, божески-прекрасен тот гений, что создал "Бурю" и "Антония и Клеопатру", тот Эвонский лебедь, что пропел нам бессмертные сонеты. Но, прикоснувшись к крови и убийству, он смог достичь высочайшей гармонии в "Макбете", и он же человечески-тяжеловесен и художественно-вреден в кроваво-скучном "Гамлете" и зверино-отвратительном "Отелло". Вреден, ибо здесь он был как врач, который грубо прикоснулся к больному и, толкнув его во время осмотра, столкнул его вовсе.
Есть тайны, которые должны быть запрятаны от нас самих нами же самими. Не запрятаны в малый тайник скрывательства, а отодвинуты в глубокую зеркальную даль, где, неувиденные, должны быть страшным предупреждением, как предупреждение есть неувиденная нами глубь болота; или увиденные должны быть настолько преображены этой зеркальностью, чтоб красивое и жуткое это колдование, не оскверняя душу грубостью вещественного прикосновения, пугало ее, но также и обогащало своею страшною тайной.
В своем замечательном очерке "В защиту поэзии" Шелли в 1821 году написал слова, в наши дни приобретающие силу не отвлеченной убедительности, а прямой действенности: "Никакая другая историческая пора в жизни нашей расы (кроме лучших дней Эллады) не сохранила стольких воспоминаний и обломков, так явно запечатленных образом божественного в человеке. Но только поэзия -- в форме, в действии, в языке,-- только она одна сделала эту эпоху более достопамятной, чем все другие, превратила ее в сокровищницу образцов... И хотя позднейший писатель (Шекспир) мог сравниться с немногими великими образцами афинской драмы, дошедшей до нас, и мог даже превзойти их, неоспоримо, что самое искусство никогда не было понимаемо и осуществляемо согласно с истинной философией так, как это было в Афинах, ибо афиняне пользовались речью, действием, музыкой, танцами и религиозными учреждениями для того, чтобы создать одно цельное впечатление при изображении высших, совершеннейших типов страсти и могущества. Каждое подразделение искусства было доведено до совершенства художниками самого высокого порядка, и все эти подразделения были приведены в подчиненную связь, в прекрасное соотношение и общее взаимное единство. На современной сцене лишь немногие из элементов, способных изобразить олицетворение поэтического замысла, употребляются одновременно. Мы имеем трагедию без музыки и танцев, музыку и танцы без высших олицетворений, для которых они служат прекрасным сопутствующим явлением и как первое, так и второе -- без религии и торжественности. Религиозные учреждения совершенно изгнаны со сцены... Современная манера слияния комедии с трагедией, хотя и приводит на деле к частым и большим злоупотреблениям, все же является, несомненно, расширением круга драматических впечатлений. Но комедия должна быть, как в "Короле Лире", всеобъемлющей, совершенной и возвышенной... Кальдерон в своих религиозных действах пытался осуществить некоторые из высоких условий драматического изображения, обойденных Шекспиром. Так он установил отношение между драмой и религией и приспособил их к музыке и танцам, но зато он опустил соблюдение условий еще более важных, заменив жилые олицетворения правдивых человеческих страстей строго определенными и вечно повторяемыми типами искаженного суеверия...