А! Зачем я уехал, зачем, зачем...
Я люблю Россию и русских. О, мы, русские, не ценим себя. Мы не знаем, как мы снисходительны, терпеливы, и деликатны. Я верю в Россию, я верю в самое светлое ее будущее. О том как я принял весть о последних событиях в Москве, не в силах говорить...
Сегодня Солнце особенно ярко. Через несколько часов - переход в истинную Мексику.
3 марта... В Вера-Крус я сразу попал в сказку, когда пошел завтракать на солнечной улице, около пальм, а передо мной коршуны гуляли стаей, точно ручные, и пожирали какие-то неприемлемости, которые угрюмый мексиканец, под звон колокольчика, собирал в свою гробообразную повозку. Эти черные коршуны - спасители города, они с красивой жадностью уничтожают то, что должно перестать существовать, - как у парсов они пожирают трупы. Когда рассказываешь, это безобразно. Когда смотришь, это необыкновенно красиво. Взмахи черно-серых крыльев, клекот, хищные стройные видения. Море с берега, нежно-маняшее. Красивые рыбы. Старый, до потешности заплатанный город. Он такой же почти, как был при Кортесе. Печать исторических воспоминаний, экзотические лица и одежды, шляпы похожие на колпак средневекового звездочета, всадники, объезжающие город, смуглые старики и старухи, достойные кисти Гойи, горячее Солнце, горячие взгляды, удивляющиеся и смеющиеся с дикарской наивностью. Глаза мексиканцев прикасаются, когда глядят. Предки этих людей были пьяны от Солнца, и вот у них осталось в зрачках воспоминание о празднествах лучей и крови, и они все еще дивятся, вспоминают, - увидят чужое, и словно сравнивают со своим, глядят на мир как на сон, во сне живут, во сне, их обманувшем. У людей здешнего народа нужная интонация. Они погибли оттого, что были утонченники...
4 марта... Я вернулся сейчас из Национальной Библиотеки, куда неукоснительно хожу каждый день. В огромной высокой зале таких прилежных читателей немного. Мексиканцы не книжники. Число посетителей - от двадцати до трех-четырех. Фантазия, не правда ли? Другая фантазия еще чудеснее: за окнами слышен громкий крик петухов, а над читателем воркуют и летают голуби, которые тут же в библиотечном зале выводят птенцов. Какие-то барышни стучат на пишущей машине. Читатели курят, не боясь поджога. Говорят вслух. Некий юноша зубрит вдохновенно, не щадя слуха чужого, он пьян анатомией; в руках у него огромная кость, он раскачивает ее, прижимает к сердцу, скандирует научные фразы. Не знаешь, студент ли это медицины или особая разновидность шамана. Библиотекари изумлены на умственную жадность русского и кажется считают меня несколько свихнувшимся. Я читаю древнюю книгу Тольтеков "Ророl Vuh", космогония и легендарная летопись, смесь ребячества и гениальности...
Все время пока я был на Океане, я читал замечательную книгу Прескотта "History of the conquest of Mexico". Это красочная сказка, правда о Кортесе и о древних мексиканцах. Безумная сказка. Народ, завоеванный гением, женщиной, конем, и предсказанием. Эта формула - моя, и я напишу книгу на эту тему. У Прескотта фразы как будто из моего словаря, или как будто я у него заимствовал. Но ведь я его не читал до этого путешествия. Между Кортесом и мной такое сходство характера, что мне было мистически странно читать некоторые страницы, рисующие его. Пока ты не прочтешь этой книги, ты можешь думать, что мои слова - причуда поэта или даже просто бред. Это один из странных моих предков. Мне кажется не случайной теперь моя давнишняя любовь к Вилье-де-Лиль-Адаму, грезившему о зарытых сокровищах, - не случайно ли то, что я давно-давно с особым чувством полюбил его слова: "Je porte dans mon ame le reflet des richesses steriles d'un grand nombre de rois oublies"...
5 марта. Воскресенье. Бешеный праздник. Обрывки карнавала. Я еду сейчас в окрестности Мексико, в прекрасный, древний, цветущий Чепультенек смотреть на бой быков.
Вечер. Какое страдание! Я окончательно не переношу более грубых зрелищ, которые когда-то нравились мне. Бой быков, особенно здесь, где нет испанской роскоши в обстановке, есть гнусная, ужасающая бойня. Быки были на редкость сильны и свирепы, а тореадоры до отвратительности неловки и трусливы. У меня как будто помутился рассудок от вида крови и трупов. По случайности я сидел притом во 2-м ряду внизу, т.-е. в нескольких аршинах от арены, и я в первый раз видел все так близко. Два быка перескочили через барьер. Это могло иметь определенные последствия для любого из 1-го и 2-го ряда, но все обошлось благополучно. Эти секунды только и были хороши, да еще несколько секунд, когда бык дважды чуть не поднял на рога убегающих клоунов этого мерзкого зрелища, спасшихся в последний крайний миг. Я искренно желал смерти кому-либо из этих отверженцев, и бык казался мне, как весной в Мадриде, благородным животным, умирающим с достоинством. Человеки отвратительны. Публика, хохочущая на умирающих лошадей, - жестокий кошмар. Я был в аду. Я болен. Мне невыносим вид людей...
7 марта. Мексико - противный, неинтересный город. Испанцы уничтожили все своеобразное и бесчестно европеизировали этот некогда славный Теноктитлан. Жизнь дороже, чем я рассчитывал и все плохо. Низкое обирательство. Масса европейцев, приехавших и приезжающих сюда для наживы. Единственно, что интересно, это лица "индийцев", т.-е. туземцев (между прочим множество сходных черт с русскими, арийцами и нашими кавказскими горцами), разнообразие типов мексиканских, морельских, отомитских, предместья, куда сюртуки не заходят, "Museo Nacional" с обломками скульптурных богатств, созданных гениальной фантазией древних майев и мексиканцев, и варварски уничтоженных мерзостными христианами. Окрестности мексиканской столицы очень интересны, и я почти каждый день езжу то туда, то сюда, на электричке. Хороши профили снежных вершин, потухших вулканов Икстакцигуатль (Малинче) и Попокатепетль. На Попокатепетль через две недели я совершу восхождение. Прекрасен роскошный парк-лес в древней летней резиденции Ацтекских царей, Чапультенеке, с вековыми агуэгуэтами и осоками в два человеческие роста. Там есть дерево Монтезумы, таинственного царя-жреца, предавшего свою родину белоликим разбойникам. Хороши агавы Такубайи, сады древнего селения Тольтеков, Койоакан. Хороши по ночам измененные узоры созвездий. В полночь я выхожу на свой балкон и гляжу на опрокинутую Большую Медведицу, она как раз глядит в мое окно. Мой детский рисунок очень плох, но он даст представление о сочетании звезд. Мы теперь действительно антиподы. Но как мало, как мало всего этого. Мир осквернен европейцами. Европейцы бессовестные варвары. Их символ - тюрьма, магазин и трактиры с биллиардом, сюртук и газетная философия. Я бы хотел уехать на остров Яву, где царство смертоносных гигантских растений, цветочная свита Царицы-Смерти. Пока я в плоскости со скудными оазисами...
7 марта... Повторяю, окрестности - настоящая Мексика. Вот и сейчас я был в Viga и в Ix-tacalco, я ехал снова по каналам, среди праздновавших карнавал indios, было так странно видеть ацтекских девушек, в венках из маков, говорить со смуглым человеком, который передвигал плоскую лодку длинным шестом и глядел с затаенной многовековой печалью. Вдали виднелись снежные вершины Икстакцигуатль и Попокатепетль. Я плыл потом по узкому каналу среди сhinampas, - квадратные пространства земли, засаженные маками и обрамленные высокими мексиканскими ивами, похожими на наши пирамидальные тополя. Есть лица здесь, у шалашей, с безумным гипнозом в черных глазах. Эти взоры смотрят в прошлое, в сказку. Наступали быстрые сумерки. И грусть воздушная вошла в душу, красивая, как воздушныя краски отсветов заката.