31 января 1805. Атлантика.-- Когда сидишь въ своей комнатѣ, міръ манитъ, какъ сказка. Когда къ міру прикасаешься живымъ своимъ тѣломъ, незащищенной душой, все нѣжное на время смято, растоптано, кругомъ чудятся маски, лики жалкихъ чудовищъ, люди-гіены, люди-акулы. Я прячусь въ созерцаніе Моря, въ книги, въ разговоры съ блѣдной спутницей. Пройдетъ.
Я уже могу не жалѣть, что я не въ Россіи.
31 января. Приближаясь къ Коруньѣ.-- Я чувствую, начинаю чувствовать чары Океана. Сегодня большія рыбы, обрадованныя волненіемъ отъ нашего корабля, устроили погоню-пляску: ритмически выбрасывались изъ Моря, гнались за нами какъ дельфины, и снова уходили въ глубину. Вчера передъ ночью туманъ всталъ какъ горная цѣпь. Такой облачной горы я никогда не видалъ. Сейчасъ изъ волнъ свѣтятъ фосфорическіе огни. Широкій шумъ волнъ освобождаетъ душу. Скорѣй бы совсѣмъ онъ открылся, безмѣрный просторъ Океана! Я жду.
Утро. Солнце. Воздухъ потеплѣлъ. Мы -- въ Испаніи. Я брошу это письмо самъ въ Коруньѣ.
5 февраля.-- Съ тѣхъ поръ, какъ мы уѣхали изъ Коруньи, я впалъ въ какую-то странную полосу отрѣшенности отъ всѣхъ послѣднихъ дней, съ ихъ мученіями, сомнѣніями, понялъ, что я дѣйствительно уѣхалъ, потерялся въ Океанѣ.
Я буду писать тебѣ отдѣльныя строки,-- то, что придетъ мнѣ въ голову, безсвязно,-- не дивись, здѣсь волны качаютъ и волны пьянятъ сильнѣе вина,-- Океанъ играетъ моей мыслью, я какъ чайка, я кружусь въ своемъ полетѣ по спирали, кружусь и возвращаюсь, кружусь и возвращаюсь. Я опьяненъ пѣной, солеными брызгами, которыя кипятъ кругомъ и въ моей душѣ.
7 февраля.-- Я не пишу ничего о томъ, какія минуты, часы, и цѣлые дни провелъ я, думая о другомъ: о томъ, что сейчасъ въ Россіи. Я не могу объ этомъ говорить. Но, если вспомнить мои слова, я предсказывалъ въ точности,-- еще во времена Эрмитажнаго банкета,-- то, что дѣйствительно случилось черезъ полтора мѣсяца, и прошло униженіемъ и ужасомъ по всей Россіи. И хотя Брюсовъ воскликнулъ: "Мы -- пророки, ты -- поэтъ",-- и хотя разглагольствующіе барашки, мнящіе себя тиграми, не видѣли и не слышали меня,-- я оказался до мучительности точно предвидящимъ. Хотя все же, это еще превзошло мои ожиданія. Да, при всей черной мнительности, такого позора и такого унизительнаго ужаса нельзя было ждать.-- Я отрѣзанъ отъ Европы, и не узнаю ничего до пріѣзда въ Кубу. Но я не хочу, не могу объ этомъ ни думать, ни говорить. Что я чувствую -- знаетъ, кто знаетъ меня.
Узнать Мексику, и всей душой на мѣсяцы уйти въ погасшіе вѣка, полные тайнъ, я хочу.
Я былъ счастливъ нѣсколько часовъ въ Коруньѣ. Это -- типичный испанскій городъ, гавань въ Галисіи. Во мнѣ испанская душа. Я обошелъ весь городъ изъ конца въ конецъ, заходилъ въ жалкую церквульку, обѣдахъ въ какомъ-то Cafй Oriental, заходилъ въ разные магазины, и мнѣ все было радостно, какъ родное, и съ каждымъ я говорилъ съ наслажденіемъ. Испанцы -- искреннія дѣти.
9 февраля.-- Третьяго дня мнѣ помѣшали кончить о Коруньѣ, а вчера была буря, нашъ корабль былъ скорлупкой, маленькими морскими качелями. И сейчасъ все пляшетъ кругомъ. Мое сердце радуется, но писать не слишкомъ удобно.-- Да, Корунья, Корунья! Тутъ я понялъ опять, что есть Солнце и радость. Я шелъ по набережной, залитой свѣтомъ. Я вошелъ въ садъ. На островкѣ водоема, на открытомъ, для воздуха и дня и ночи, маленькомъ островкѣ, цвѣли раскошные арумы, бѣлыя чаши съ золотымъ расцвѣтомъ внутри. Цвѣли кусты камелій, деревца съ цвѣтками полевыхъ ромашекъ, глициніи, или цвѣтки, похожіе на глициніи, много другихъ цвѣтовъ на стебляхъ, и цвѣтущихъ кустарниковъ. На гроздѣ желтоватыхъ пахучихъ цвѣтковъ, названія которыхъ я не знаю, я увидѣлъ пчелу. Если бы я увидѣлъ Шелли, я такъ же бы обрадовался. Это было свиданіе! И пестрая цвѣточная муха, совсѣмъ какъ тѣ, которыхъ я любилъ въ дѣтствѣ, прилетала и улетала и садилась все на томъ же цвѣткѣ. Я знаю нравъ этихъ пестрыхъ мухъ, съ дѣтскихъ дней. И мнѣ казалось, что и лица Испанокъ, которыя мелькали кругомъ, тоже дороги и знакомы мнѣ съ давнихъ-давнихъ поръ. Испанскія слова поютъ въ моей душѣ. Мнѣ въ каждомъ испанцѣ чудится братъ этихъ безчисленныхъ призраковъ, созданныхъ фантазіей Кальдерона и Сервантеса, и созданныхъ всей исторіей этой горячей, смѣло-чувственной, правдивой, воистину не лживой страны.