-----
Кромѣ Боговъ и Богинь всѣхъ стихій, общихъ у Мексиканцевъ съ другими народами, также имѣвшихъ своихъ боговъ Влаги, и Вѣтра, и Земли, и Огня, были еще боги Мексиканскіе совершенно особенные. Такова, напримѣръ, Цигуапнпитли, богиня роженицъ, умиравшихъ при первыхъ родахъ. Такія матери цѣнились Ацтеками наравнѣ съ храбрыми воинами, погибшими во время битвъ. Очень также интересна богиня Тлакультеутль, богиня тѣлесныхъ наслажденій. Звалась она также Икскуина, младшая сестрица изъ четырехъ сестеръ. И еще -- Тламькуани, поѣдательница вещей нечистыхъ. Эта богиня внушала людямъ сладострастіе, и, въ чемъ бы они ни исповѣдывались, всѣ грѣхи ямъ отпускались. Любопытенъ богъ пьянственности, Тецкатцонкатль. Этотъ богъ, какъ говоритъ Саагунъ, былъ родственникъ или братъ другихъ боговъ вина, и, насчитавъ ихъ но именамъ, до тринадцати, онъ восклицаетъ: "Сколько божествъ покровительственныхъ имѣли пьяницы!"
-----
При свершеніи брачнаго обряда въ Мексикѣ, жениха и невѣсту, между прочимъ, сажали на одну цыновну, и край одежды невѣсты связывали съ краемъ одежды жениха,-- это было важнымъ моментомъ обряда. Былъ также мигъ, когда невѣста кружилась вокругъ огня, и послѣ этого они оба возжигали душистый копалъ въ честь боговъ. И первыя четыре ночи они спали на тонкихъ циновкахъ изъ камышей, а легкія ихъ покрывала были украшены блестящими перьями, посрединѣ же -- зеленый чальчивитль. И на четырехъ углахъ постели -- зеленыя тростинки и колючки агавъ, дабы проливать въ честь боговъ капли крови. И до четвертой ночи бракъ еще не совершался, и это возвѣщало неучастіе, если не давали истечь достодолжному сроку. По истеченіи же четвертой ночи новобрачные купались, и одѣвались въ новыя одежды, головы имъ украшали бѣлыми уборами, а руки и ноги красными перьями.
-----
При свершеніи похоронныхъ обрядовъ, въ Мексикѣ, умершему раскрашивали лобъ въ голубую краску, ибо онъ удалялся въ Небо, и клали въ руку посохъ, да свершаетъ легко свой путь. Ставили около умершаго кружку съ водой, дабы пить въ сѣни смертной, и въ разные часы давали ему разныя записи, въ которыхъ было точно означено ихъ назначеніе. Кладя мертвому первую запись, говорили: "Съ этимъ пройдешь безъ опасности между двухъ бьющихся горъ". Кладя вторую, говорили: "Съ этимъ пройдешь безпрепятственно по пути, возбраненному великимъ Змѣемъ". Кладя третью, говорили: "Съ этимъ пройдешь достовѣрно чрезъ мѣсто, гдѣ крокодилъ". Четвертая запись проводила умершаго черезъ восемь пустынь. Пятая -- черезъ восемь горъ. Шестая -- черезъ вѣтеръ, такой порывистый и острый, что разламывалъ скалы и рѣзалъ, какъ ножъ. (Подробность, совпадающая съ тѣмъ, что разсказываетъ Кальдеронъ въ своей драмѣ "Чистилще святого Патрикка"). Тѣло въ иныхъ случаяхъ сжигали и хоронили прахъ въ вазѣ, въ другихъ хоронили, въ третьихъ -- бальзамировали. Въ вазу, содержавшую прахъ умершаго, клали какой-нибудь драгоцѣнный камень, для лицъ знатныхъ всегда -- чальчивитль изумрудный, дабы драгоцѣнный камень служилъ покойнику сердцемъ въ иномъ мірѣ.
ПРЕОБРАЖЕНІЕ ЖЕРТВЫ
Солнечная мысль.
Солнце пьетъ Воду, Вода отдается Огню, перестаетъ быть Водой, становится туманомъ, облачномъ, тучей, обнимается съ молніей, сливается съ Огнемъ, и снова, за жертвой отдачи себя, изливается на Землю свѣтлой свѣжей дождевой водой. Солнце манитъ зерно, что спряталось въ Землю, зерно просыпается, отнимаетъ у глыбъ земныхъ соки, и глыбы отдаютъ ему питательные сони, въ зернѣ тихонько шевелится живой изумрудъ, ростовъ разрываетъ земной потолокъ ночной своей комнатки, вбираетъ въ себя воздухъ и свѣтъ, и Воздухъ и Свѣтъ дѣлятся съ нимъ, а потомъ растете цвѣтетъ и отцвѣтаетъ, и бросаетъ въ Землю зерна, и отдаетъ Землѣ свой умершій стебель, чтобъ этотъ стебель сталъ снова землей. Птица поетъ на вѣткѣ весеннюю свою пѣсню, а пѣсню ея слушаетъ не только содружественная птица, а и я, притаившійся подъ тѣнью вѣтвей, и звуки пѣсни входятъ въ мою душу; я принимаю въ свою душу также свѣжій духъ клейкихъ листочковъ, и дрожанье свѣтовъ по листвѣ, а вечеромъ дрожащій свѣтъ Звѣзды, и, все это взявъ у Міра, создаю звонкій стихъ, или ласковое слово, которое дарю другой душѣ, или одинокое трепетаніе счастья въ сердцѣ, и Міръ становится богаче отъ моего счастья, хотя, быть можетъ, никто, никто его не видитъ. По всѣмъ струнамъ проносится Вѣтеръ, и всѣ струны поютъ Мірозданье. Но, чтобъ было Мірозданье съ своими золотыми струнами, нужно также, чтобъ струны порывались, чтобы струны, пѣвшія такъ звонко, время отъ времени были порваны, и чтобъ Вѣтеръ, въ полнотѣ Мірозданья, былъ и холоднымъ, и жесткимъ, чтобы пѣли также и мятели. А какъ поютъ мятели, знаетъ -- кому приходилось лежать и стынуть подъ снѣгомъ.
Я заглянулъ въ многолистную книгу легендъ, и съ разныхъ листовъ ея, изумрудныхъ, и бѣлыхъ, и кроваво-красныхъ, и пожелтѣвшихъ, на меня глянула одна и та же мысль, золотая мысль о Жертвѣ, и о Преображеніи Жертвы, золотая мечта, и кроваво-красная, страшная, пугающая, и безконечно-отрадная.