Есть такая Перуанская легенда. Создатель всѣхъ вещей, Конирайя, имѣлъ обыкновеніе проходить по Землѣ въ лохмотьяхъ, такъ что всякій, кто его видѣлъ, могъ видѣть, что вотъ это кто-то жалкій и грязный. Блуждая, онъ влюбился въ красавицу Ковиллаву. Онъ вошелъ въ садъ, сдѣлалъ изъ сѣмени плодъ, превратился въ птицу, и, когда подъ деревомъ, на которомъ сидѣла эта птица, сѣла Ковиллака, онъ сбросилъ этотъ плодъ ей на колѣни. Она отвѣдала и зачала. Родился у нея ребенокъ. Прошелъ годъ, и всѣ Боги собрались, чтобъ установить, кто же отецъ. Всѣ сошлись, и въ богатыхъ одеждахъ, а въ обычныхъ своихъ лохмотьяхъ пришелъ и Конирайя. Отцомъ не призналъ себя никто, предоставили самому ребенку отыскивать, чей онъ, и онъ безошибочно подползъ въ Конирайѣ. Ковиллака знала, что ея беременность и рожденіе ею ребенка были чудесны; она могла бы и въ эту минуту довѣрчиво глянуть въ глаза Судьбѣ, ожидая продолженія чуда. Но она оказалась малодушной, недостойной того счастія жертвы, съ которымъ подошла къ ней Судьба. Со стыдомъ и съ гнѣвомъ она обратилась въ бѣгство. А въ этотъ же мигъ на Конирайѣ засіяла золотая одежда, и Солнце взошло. Ковиллака же обратилась въ камень. Въ безплодный -- быть можетъ, и красивый,-- но безплодный, мертвый камень. (Pail Ehrenreicli. Die Mythen ind Legenden der Südamerikanischen Urvölker. Berlin. 1905).
Есть, какъ бы дополняющая эту легенду, Сіамская сага, до чрезвычайности въ ней близкая. Прокаженный, все тѣло котораго было покрыто нарывами, снискивалъ свое пропитаніе, работая въ плодовомъ саду. Онъ часто бывалъ около одной яблони, и въ соки дерева перешла его сущность, въ яблокахъ было его сѣмя Поѣла этихъ яблокъ царская дочь, сдѣлалась тяжелой и родила ребенка. По прошествіи года захотѣлось Царю узнать, кто отецъ. По его повелѣнію собрались въ одно мѣсто всѣ жители той страны. У каждаго были сладости и плоды въ рукахъ. Къ кому мальчикъ подойдетъ, проходя по рядамъ, тотъ и отецъ. Подошелъ-то ребенокъ -- къ прокаженному, хоть весь онъ былъ въ нарывахъ, а въ рукахъ у него былъ лишь комокъ холоднаго риса. Ребенокъ ухватилъ его за шею и тотчасъ началъ ѣсть рисъ. Отецъ былъ найденъ, а Царь разгнѣванъ, и обошелся съ виновнымъ по-царски -- велѣлъ и прокаженнаго и Царевну съ ребенкомъ въ рѣку бросить. Но Царевна отъ таинственнаго отца своего ребенка не побѣжала, а прокаженный внезапно обратился въ красиваго юношу,-- сила человѣческаго довѣрія сдѣлала то, что начавшееся уродствомъ, кончилось красотой. (Беру эту легенду оттуда же).
Обратимся къ другому. Въ селѣ Верхотишанкѣ, Воронежской губерніи, нынѣ, быть можетъ, уже не существующемъ, во вторую половину прошлаго вѣка еще обоготворяли огонь. (Ѳ. И. Буслаевъ. Историческіе очерки. Т. 1-й). Какъ средство вздуть огонь поскорѣе, говорили: "Святой огонюшекъ, дайся намъ". Почитали и Луну, ибо Молодой мѣсяцъ здоровье посылаетъ. Считали священной и воду, такъ что грѣшно пить изъ цѣлаго ведра,-- расплещешь,-- или лить воду черезъ руку. Въ этомъ язычески-первобытномъ селѣ прививать младенцамъ оспу -- грѣхъ; это значитъ -- налагать печать Антихриста. Кто же умретъ отъ этой болѣзни, тотъ будетъ на томъ свѣтѣ ходить въ золотыхъ ризахъ. Упоминаніе объ Антихристѣ не устраняетъ чисто-языческаго представленія о золотыхъ ризахъ, въ которыя на томъ свѣтѣ превращаются гнойные струпья оспы. Лишь оспѣ даны золотыя ризы. Почему? Сами знахари умалчиваютъ. "Ужь такъ испоконъ-вѣку". И у Сербовъ оспа называется боги не. Въ современной же Греціи оспу представляютъ сверхъестественной женщиной, надѣленной чудесными средствами. И въ то время, какъ Германскій эльфъ есть духъ свѣта, огня, воды, и воздуха, Греческое слово альфъ обозначаетъ болѣзнь, накожные струпья. То, что здѣсь -- накожные струпья, свѣтлыя жаркія ризы -- тамъ.
Перенесемся теперь въ древнюю Мексику. Въ книгѣ Дона Маріано Веитіа (18-й вѣкъ), "Древняя Исторія Мексики", D. Mariano Veytia Historia Antigua de Méjico. T. I, pp. 39--40, Méjico, 1836, разсказывается слѣдующее преданіе. (Привожу его въ переводѣ Елены Ц.).
Разсказываютъ, на широкомъ нолѣ, посреди котораго былъ костеръ, или пасть, извергавшая грозное пламя, собрались всѣ мудрецы,-- благородные и смѣлые той страны, повелѣли имъ всѣмъ сойтись и сказали имъ, что тѣ, кто возымѣетъ мужество и силу низринуться въ этотъ костеръ, будутъ превращены въ Боговъ и воздадутся имъ почести божескія. Услыша предложеніе, люди остались недвижны и стали спорить межь собой, кому надлежитъ ввергнуться туда первому.
Межъ тѣмъ, какъ спорили они, богъ Синтеотль, богъ Маиса, которому давали также имя Инопинтинцинъ, богъ Сирота, одинокій и безродный, приблизился къ одному изъ соискателей, который ужь много лѣтъ страдалъ язвами, перенося съ великимъ терпѣніемъ и стойкостью свои мученія, и сказалъ ему: "Что дѣлаешь здѣсь ты? Какъ не устремишься ты сочетаться съ пламенемъ, въ то время какъ товарищи твои медлятъ въ спорахъ безплодныхъ? Низринься въ тотъ костеръ, дабы даровать конецъ твоимъ болямъ, которыя съ такой геройской стойкостью сумѣлъ ты терпѣть столько лѣтъ, и возрадуешься, и обрѣтешь нескончаемыя почести божескія".
Осѣненный этой надеждой, язвенный, склонившись, какъ бы устыженный, приблизился къ костру и бросился въ него. Велико было изумленіе и восхищеніе, которое произвелъ во всѣхъ присутствовавшихъ поступокъ столь отважный, и еще несравненнѣе было узрѣть, что, медленно излучаясь, разсѣялось его тѣло, и превратилось въ огни пламени, не оставивъ единаго слѣда отъ себя. Въ это время увидѣли, какъ спускается съ Неба орелъ, весьма прекрасный и могучій, и погружается внутрь костра, и хватаетъ когтями и клювомъ огненный шаръ, въ который воплотился язвенный, и возноситъ его, и полагаетъ въ Небеса. Солнце!
Вдохновленный этимъ примѣромъ, одинъ изъ присутствовавшихъ мудрецовъ, желая насладиться равнымъ блаженствомъ, низринулся также въ костеръ. Но истощили уже огня пламени свой верховный пылъ въ превращеніи язвенника, была много меньше живость его, и только могли различить его по искрамъ, что виднѣлись въ глубинѣ костра, и мудрецъ превращенъ былъ въ Луну, и вознесенъ на Небо, но въ мѣсто низшее, чѣмъ Солнце.
Есть другое, болѣе старое и еще болѣе узорное разночтеніе этого преданія, приводимое въ книгѣ лучшаго стариннаго историка Мексики, фраи Бернардино де Саагуна, "Общая Исторія вещей Новой Испаніи" (XVI-й вѣкъ), Fray Bernardino de Sabagun, Historia General de las Cosas de Nueva Espana. T. 2, pp. 246--250, Mèxico, 1828. (Привожу эту форму легенды также въ передачѣ Елены Ц.).
Въ додневности Міра сошлись Боги въ томъ мѣстѣ, что зовется Теотіуаканъ, и сказали одни другимъ: "Боги, кто приметъ иго быть свѣтомъ надъ Міромъ?" Немедля отвѣтилъ на тѣ слова одинъ изъ Боговъ, чье имя Текуцистекатль, и сказалъ:-- Я избираю бремя освѣщать Міръ". Тотчасъ вторично воззвали Боги: "Кто будетъ другой еще?" Мгновенно взоръ устремился ко взору и совѣщались, который будетъ тотъ, другой, и ни единый не осмѣливался обречь себя тому служенію,-- всѣ смущались и уклонялись, устрашенные.