Через месяц позвала опять герцогиня своего мужа и сказала ему с улыбкой:
-- Я не могу больше жить! -- вздохнула и умерла.
Блестящие похороны устроил герцог Марш своей супруге, дочери английского принца Генриха; приезжала и королева Анна, и английские родственники. Все они наперерыв приглашали молодых герцогинь по окончании траура к своему двору во Францию и Англию, сёстры всех благодарили и обещали подумать об этих приглашениях, но в душе твёрдо решились не уезжать из дому.
Знали уже теперь молодые девушки свет, знали они и зло, и страдание; каждое утро было для них печально, и каждая ночь беспокойна. Давно не было у них никаких драгоценных украшений, ни новых платьев: дела их отца шли всё хуже. Давно уже знала об этом и герцогиня, их мать, и они сами; не знал об этом один лишь только герцог Марш. Потому-то и не захотели они воспользоваться приглашением королевы Анны и принца Генриха.
-- Не хотим мы быть бедными служанками при дворе наших родственников! -- сказали они своему отцу, когда он удивлялся их отказу.
Открылись глаза у герцога, и тут только оглянулся он на свой опустевший, мрачный замок: кладовые его были пусты, слуги почти все отпущены; никогда уж больше не поднимался подъёмный мост, ворота всегда стояли открытыми настежь, -- въезжай и входи кто хочет! Но не трубили рога, возвещая о приезде гостей, и некому было входить и въезжать в разрушающийся герцогский замок.
Грустно бродили по залам Мария и Мария-Бланш; холодно было в мрачных покоях замка, да не отраднее было и в парке: стояла глубокая осень, и ветер сорвал уже последние мокрые листы с уцелевших деревьев, большая же половина их давно уже пошла на дрова. Правда, красовался ещё могучий кедр, и на его тёмно-зелёной хвое только и отдыхал глаз, -- он один только и напоминал лето так же, как позолоченная корона на дверях замка одна только напоминала о его прежнем величии.
Да не на радость было это напоминание: в выцветших старых платьях бродили из угла в угол Мария и Мария-Бланш. Сам герцог Марш целые дни и ночи шагал взад и вперёд по своему заросшему двору; поседел он и сгорбился от забот и бессонных ночей. Но чем больше ходил он по своему двору, тем безотраднее и безотраднее становилось у него на сердце.
Прошёл год, принёсший с собою ещё большее разорение, ещё больше страданий обитателям замка, и вот из замковых ворот выехали простые погребальные дроги. Вся Бретань провожала самоубийцу -- герцога Марша, но не могли его предать земле по христианскому обряду.
Плакала Мария-Бланш, умоляя архиепископа дозволить похоронить отца в замковом склепе; старшая же Мария никого ни о чём не просила, -- гордо шла она за гробом отца, бледная как смерть, со стиснутыми зубами, не проронив ни слезинки.