По дороге от Порт-Бланка, т. е. Белой гавани, -- (деревушки на северном берегу Бретани) -- к местечку Пенвенан, почти на самом берегу, за дюнами, находился, а, может быть, и до сих пор ещё не окончательно разрушен песчаными заносами старинный замок Кермакер. Впрочем, окрестные жители называли его не замком, а домом (manoir), потому что, хотя и был он с виду настоящим замком с башнями и зубчатой стеной, но не имел в себе ничего воинственного, -- ни рвов, ни подъёмного моста, ни бойниц, ни подземелий. Построен он был, вероятно, каким-нибудь мирным помещиком в стиле, в те времена необходимом, если и не для серьёзной обороны от врагов, то на случай, -- для защиты от разбойников, которые триста или даже двести лет тому назад расхаживали по Бретани целыми шайками, подплывая к берегу на своих лёгких, ходких корабликах.
Кермакерский замок был очень стар, и даже самые старые из местных старожилов на вопрос, давно ли стоит он тут, отвечали с уверенностью:
-- Да, он стоял тут всегда!
От моря отделяют его дюны. Зубчатые вершины их тянутся по берегу точно горная цепь, но они мало ограждают замок от капризов моря, которое беспрестанно меняет очертания даже самого берега: то вдруг в один прекрасный день уносит целый холм, или разрушает давно укрепившуюся песочную гору и победоносно разливается на их месте; то, с другой стороны, в осенние и зимние бури наносит новые и новые холмы и целые горы, хороня в их недрах всё, что попадётся ему на пути -- брёвна, лодки и даже сторожевые будки, неосторожно оставленные на берегу. Сам Кермакер сильно страдает от этих заносов, и целая треть его стены давно скрыта под большой песчаной горой, покрытой красным вереском и диким левкоем, которым привольно прятаться здесь от резких западных ветров.
От замка до Пенвенана стелются бурые ланды, усеянные огромными валунами и изрезанные песчаными кочковатыми дорогами и тропинками. Недобрая слава идёт в народе обо всей этой местности -- "родине миражей", как говорит школьный учитель Пенвенана, -- "жилище злого духа", как уверяют окрестные жители.
Одним из первых владетелей замка был Генрих Кермакер, гугенот, но он жил в Париже и редко заглядывал в свои родные пески.
Но вот наступило 24 августа 1572 года, -- знаменитая Варфоломеевская ночь, и вся семья Генриха, -- его жена, дети, братья, -- все погибли под кинжалами католиков. Сам Генрих Кермакер спасся, потому что находился в то время при дворе короля Наваррского, да спаслась ещё его маленькая трёхлетняя дочь, Мария, которую старая нянька, бретонка, успела спрятать в пустую пивную бочку на погребе. Старуха тоже осталась жива и кое-как добралась с ребёнком до Кермакера. Вскоре приехал сюда и сам владетель замка. Здесь остался он жить в полном уединении, почти не выходя из своего замка, не знаясь ни с кем из соседей. Девочка воспитывалась суровым отцом и старой нянькой-гугеноткой тоже в полном уединении и безлюдье. Ей позволялось гулять по морскому берегу, в дюнах, но никогда не смела она разговаривать ни с кем из встречавшихся людей, не имела ни одного товарища в своих детских играх. Росла она тихой, кроткой девочкой, и почти всё свободное время проводила на дюнах: в раннем возрасте привлекали её туда раковины и разноцветные камешки, которыми был усеян берег; в последующие годы море было её учебником и каждый день развёртывало перед нею новую страницу из великой книги природы.
Но каждое утро приходила она со своей няней в мрачную комнату отца, и он читал им Библию, а затем говорил о Боге, -- карателе всех безбожных католиков, которые будут ввергнуты в геенну огненную. Ужас охватывал девочку при описаниях бездонной и безмолвной трясины, где, задыхаясь в удушливом серном воздухе, погружались всё глубже и глубже души жестоких убийц её матери и братьев. Она верила каждому слову отца, пока он говорил, и каменела от страха, но, выглянув за двери этого мрачного замка, туда, где распевали птички, где сияло солнышко, где белые и лиловые цветы дикого левкоя, покрывавшие дюны, казалось, кивали ей, и где всё как будто говорило: "Велика милость Божия!" -- ей начинало смутно казаться, что отец её не прав, что католики, хотя бы и дурные, и злые люди, не могут быть осуждены так страшно; а те, что не убивали её матери и братьев, за что же осуждены и они?
-- Все католики осуждены мучиться после смерти? -- спросила она однажды своего отца.
-- Разумеется, все.