Такъ жили они нѣсколько мѣсяцевъ. Борьба заставляетъ изыскивать средства, этого требуетъ жизнь. Раны и боли переносятся терпѣливѣе, чѣмъ пренебреженіе и равнодушіе; это своего рода-нравственная смерть.
Терпѣніе у Сабины истощилось. Какъ-то вечеромъ она надѣла свой лучшій туалетъ, думая превзойти-соперницу; Калистъ увидя ее, усмѣхнулся...
-- Какъ ни старайся, мой другъ,-- сказалъ онъ,-- а ты все же останешься только красивой андалузкой.
-- Увы!-- отвѣчала она, падая на козетку,-- я не въ состояніи обратиться въ блондинку, но если это будетъ продолжаться, я скоро буду имѣть видъ тридцатипятилѣтней женщины!
Она не поѣхала въ итальянскую оперу; оставшись одна дома, она вырвала цвѣты изъ прически и растоптала ихъ. Платье, шарфъ и весь ея туалетъ полетѣлъ на подъ, подвергаясь той же участи.
Сабина напоминала собою пойманную дикую козочку, которая рвется изъ силка, пока не наступитъ смерть. Она легла. Вошла горничная. Можно себѣ представить ея удивленіе.
-- Ничего,-- говорила ей Сабина,-- это все баринъ надѣлалъ.
Несчастныя женщины такъ часто прибѣгаютъ къ уловкамъ и маленькимъ обманамъ, когда затрогивается ихъ женское самолюбіе. Сабина худѣла, горе снѣдало ее, но изъ взятой на себя роли она не выходила. Лихорадочно-возбужденная, съ готовыми всегда сорваться съ губъ жестокими словами, внушаемыми ей горемъ, Сабина сдерживала блескъ метавшихъ молніи чудныхъ, черныхъ глазъ, придавая имъ выраженіе нѣжности и покорности. Истощеніе Сабины дѣлалось замѣтнымъ. Герцогиня, любящая мать, несмотря на благочестіе, которое становилось въ ней все болѣе и болѣе португальскимъ, пугалась, какъ бы болѣзненное состояніе Сабины не довело ее до смерти. Связь Калиста съ Беатрисой была ей извѣстна. Она уговорила дочь пріѣхать къ ней, думая облегчить ея сердечную рану и удалить отъ новыхъ страданій. Не желая посредниковъ между собою и Батистомъ, Сабина долго скрывала свое горе, увѣряя, что вполнѣ счастлива. Въ ней опять заговорила гордость. Но черезъ мѣсяцъ, окруженная ласками матери и сестры Клотильды, она разсказала свое горе, призналась въ своихъ мукахъ, проклинала жизнь и говорила, что съ радостью ожидаетъ смерти. Она просила Клотильду, не желавшую выходить замужъ, замѣнить мать маленькому Калисту, который, по ея мнѣнію, былъ такъ красивъ, что красотѣ его могли бы позавидовать всѣ члены королевскаго рода.
Какъ-то вечеромъ, сидя съ сестрой Атенаисъ, свадьба которой назначена была послѣ поста, съ Клотильдой и матерью, Сабина, измученная униженіями, не выдержала тоски, переполнявшей ея сердце и начала громко роптать.
-- Атенаисъ,-- говорила она, когда виконтъ Жюстъ Грандльё уѣхалъ.-- Ты выходишь замужъ, я могу служить тебѣ лучшимъ примѣромъ. Бойся, какъ преступленія, обнаруживать твои лучшія качества. Изъ желанія понравиться Жюсту, не наряжайся очень, будь спокойна, холодна, полна достоинства, размѣряй свое счастье и давай его столько, сколько получишь сама. Это нечестно, но это необходимо. Видишь, я гибну; все, что есть во мнѣ хорошаго, святого, возвышеннаго, всѣ мои достоинства оказались рифами, о которые разбилось мое счастье. Я не нравлюсь, потому что я молода. Въ глазахъ многихъ мужчинъ молодость не имѣетъ ровно никакого значенія. Въ наивномъ лицѣ нѣтъ ничего загадочнаго. Мой искренній смѣхъ не нравится. Чтобы плѣнять, надо имѣть ту меланхолическую улыбку, къ какой прибѣгаютъ эти падшіе ангелы, принужденные скрывать свои длинные желтые зубы. Свѣжій цвѣтъ лица однообразенъ! Предпочитаютъ куклу, размалеванную румянами, бѣлилами и кольдъ-кремомъ. Искренность не нужна, требуется развращенность! Я люблю всей душой, какъ честная женщина, а нужна обманщица, фокусница, актриса. Мужъ мой самый чудный человѣкъ во Франціи, и я, упоенная счастьемъ, наивно говорю ему, что онъ изященъ, граціозенъ и красивъ; и опять не то. Чтобы ему понравиться, надо пугливо отвернуть отъ него голову, не выражать своего чувства, говорить ему, что все его изящество заключается въ болѣзненномъ видѣ, и восхищаться плечами Геркулеса. Доводя его до раздраженія, надо защищаться, какъ бы ища въ борьбѣ уловку, чтобы скрыть тѣ свои недостатки, которые способны убить любовь. Любуясь прекраснымъ, поэтическимъ и красивымъ, я не прибѣгаю къ злой завистливой критикѣ, которая возвысила бы меня въ глазахъ другихъ. Каналисъ и Натанъ не воспѣваютъ меня ни въ прозѣ, ни въ стихахъ. Я бѣдный, наивный ребенокъ, принадлежащій только Калисту. Если бы я объѣхала свѣтъ, "какъ она", если бы я говорила "люблю тебя" на всѣхъ языкахъ Европы, "какъ она", меня цѣнили бы, жалѣли и боготворили бы тогда, я бы считалась лучшимъ даромъ космополитической любви. Паша ласка и нѣжность цѣнятся только тогда, когда онѣ чередуются съ злобными выходками. Я, честная женщина, должна прибѣгать къ разсчетамъ непорядочныхъ женщинъ, къ ихъ уловкамъ!.. Калистъ одурманенъ всѣмъ этимъ кривляньемъ. О, дорогія мои, рана моя смертельна! Моя гордость плохая защита. Ничто не можетъ спасти меня отъ муки. Я, безумно люблю мужа, но чтобы вернуть его, должна принимать видъ полнаго равнодушія.