Камиль Мопенъ немного напоминала собой Изиду Шиллера, стоявшую въ полумракѣ храмовъ и у ногъ которой жрецы находили трупы отважныхъ людей, приходившихъ вопрошать о своей судьбѣ. О Камиль ходило много разсказовъ, которыхъ она не опровергала, и поэтому есть вѣроятіе, что въ нихъ была доза правды. Или ей нравились такіе слухи? Типъ ея красоты игралъ не малую роль въ ея славѣ: она послужила ея цѣлямъ, такъ же какъ ея богатство и хорошее происхожденіе помогли ей удержать положеніе въ свѣтѣ. Если бы ваятель задумалъ изваять статую Бретани, то онъ не могъ бы найти лучшей модели, чѣмъ мадемуазель де-Тушъ. Только такіе характеры, сангвиническіе и самовластные, могутъ не бояться губительнаго времени. Ея крѣпкое сложеніе, упругая здоровая кожа и безстрастное лицо, точно кнрасса, предохраняютъ ее отъ морщинъ и дѣлаютъ ее въ этомъ отношеніи счастливѣе другихъ женщинъ. Въ 1817 г. эта интересная дѣвушка открыла двери своего дома для артистовъ, извѣстныхъ авторовъ, ученыхъ и публицистовъ, къ которымъ она чувствовала инстинктивное влеченіе. Салонъ ея сталъ извѣстенъ не менѣе салона барона Жерарда; у нея аристократія сталкивалась съ знаменитостями, и можно было встрѣтить самое лучшее парижское общество. Вліятельная родня мадемуазель де-Тушъ и большое состояніе, еще увеличившееся послѣ наслѣдства отъ тетки-монахини, много содѣйствовали ей въ этой трудной задачѣ: создать себѣ кругъ знакомыхъ. Успѣху ея въ этомъ много помогла и ея независимость. Многія честолюбивыя матери стали лелѣять надежду женить на ней своихъ сыновей, состояніе которыхъ нѣсколько уступало красотѣ ихъ гербовъ. Нѣкоторые пэры Франціи, которыхъ приманилъ ея годовой доходъ въ восемьдесятъ тысячъ ливровъ и роскошный домъ, пріѣзжали къ ней съ своими родственницами, которыя считались очень разборчивыми и неприступными. Дипломатическій міръ, которому нужна пища для ума, находилъ въ ея обществѣ большое удовольствіе. Окруженная всѣми этими типами, мадемуазель де-Тушъ могла наблюдать, какія комедіи могутъ разыгрывать люди подъ давленіемъ страсти, алчности и честолюбія. Она рано поняла людей и обстоятельства сложились для нея такъ удачно, что она на первыхъ порахъ не имѣла случая испытать силу любви, которая завладѣваетъ умомъ и всѣмъ существомъ женщины и лишаетъ ее возможности здраво судить объ окружающемъ. Обыкновенно женщина живетъ сначала чувствомъ, потомъ наслажденіями и, наконецъ, разсудкомъ: отсюда три возраста, изъ которыхъ послѣдній, самый печальный -- старость. Въ жизни мадемуазель де-Тушъ порядокъ былъ совершенно другой: молодость ея была окружена снѣгами наукъ и холодомъ размышленій. Этой ненормальностью отчасти объясняется оригинальность ея образа жизни и свойство ея таланта. Она уже изучала всѣхъ мужчинъ въ томъ возрастѣ, когда женщины всецѣло бываютъ поглощены однимъ героемъ; она презирала то, чѣмъ онѣ восхищались, она видѣла лживость той лести, которую женщины принимаютъ за правду и смѣялась надъ тѣмъ, что имъ казалось очень важнымъ. Эта неестественная жизнь длилась очень долго и имѣла роковую развязку: она только тогда ощутила въ себѣ первую, молодую, свѣжую любовь, когда женщины по законамъ природы почти перестаютъ думать о любви. Первая ея связь была сохранена въ такой тайнѣ, что никто не зналъ о ней. Фелиситэ, уступивъ, какъ всѣ женщины, приговору сердца, думала, что красота физическая должна, навѣрное, соотвѣтствовать и душевной красотѣ человѣка; влюбившись въ одну внѣшность, она вскорѣ увидала глупость своего возлюбленнаго: онъ видѣлъ въ ней только женщину. Нескоро оправилась она отъ чувства отвращенія, которое оставила въ ней эта нелѣпая связь. Другой замѣтилъ ея горе, принялся утѣшать ее безъ всякой затаенной мысли, или, по крайней мѣрѣ, хорошо скрывъ свои тайныя цѣли. Фелиситэ показалось, что въ немъ она найдетъ, наконецъ, то благородное сердце и умъ, котораго не хватало первому франту. Онъ былъ однимъ изъ самыхъ оригинальныхъ и умныхъ людей своего времени, онъ писалъ подъ псевдонимомъ и первое его сочиненіе было полно восторженныхъ отзывовъ объ Италіи. Фелиситэ пришлось путешествовать, чтобы не остаться невѣждой въ этомъ отношеніи. Онъ относился во всему скептически и насмѣшливо, но тѣмъ не менѣе повезъ Фелиситэ познакомиться съ страной искусствъ. Можно по справедливости сказать, что этотъ знаменитый человѣкъ создалъ Камиль Мопенъ. Онъ упорядочилъ всѣ ея безчисленныя познанія, увеличилъ ихъ знакомствомъ съ памятниками искусства Италіи и передалъ ей свой слогъ, остроумный и мѣткій, насмѣшливый и глубокій, который составляетъ отличіе его причудливаго таланта. Камиль Мопенъ отъ себя измѣнила его по своему, прибавила женскую остроту ума и способность воспринимать самыя нѣжныя ощущенія. Кромѣ того, онъ познакомилъ ее съ произведеніями англійской и нѣмецкой литературы и во время путешествія научилъ ее этимъ двумъ языкамъ. Въ Римѣ въ 1820 г. онъ покинулъ ее для итальянки; это горе помогло ей стать знаменитой женщиной. Наполеонъ называлъ Несчастье воспріемникомъ Генія. Послѣ этого тяжелаго для нея событія мадемуазель де-Тушъ разъ навсегда почувствовала презрѣніе къ всему человѣчеству, вслѣдствіе чего и пріобрѣла такую силу духа. Фелиситэ умерла, и родился Камиль. Она вернулась въ Парижъ съ Конти, извѣстнымъ музыкантомъ, для котораго она написала два оперныхъ либретто. Но сама она навсегда утратила прежнія иллюзіи и тайно отъ всѣхъ обратилась въ своего рода Донъ-Жуана женщину, но только безъ долговъ и безъ побѣдъ. Ободренная первымъ успѣхомъ, она издала два тома драматическихъ произведеній, которыя сразу поставили Камиль Мопенъ на ряду съ самыми знаменитыми анонимами. Въ замѣчательномъ, небольшомъ романѣ, который считается однимъ изъ геніальныхъ произведеній этой эпохи, она описала свою обманутую любовь. Книга эта, которую помѣстили въ разрядъ опасныхъ, попала въ категорію съ Адольфомъ, гдѣ излиты очень неудачно жалобы на ту же тему, но отъ лица обвиняемыхъ ею мужчинъ. До сихъ поръ многимъ осталось непонятно, зачѣмъ она прибѣгла къ такой метаморфозѣ въ литературѣ. Только нѣкоторые проницательные люди поняли, что сдѣлано это было изъ чувства великодушія: съ одной стороны, критика всегда менѣе щадитъ мужчину, а съ другой -- оставаясь въ неизвѣстности, она, какъ женщина, добровольно отказывалась отъ славы. Но, несмотря на ея желаніе оставаться въ тѣни, извѣстность ея росла съ каждымъ днемъ, отчасти благодаря ея салону, отчасти благодаря ея остроумію, вѣрному взгляду на вещи и основательнымъ знаніямъ. Она имѣла извѣстный авторитетъ, ея слова передавались отъ одного къ другому и волей неволей ей пришлось нести обязательства, которыя наложило на нее парижское общество. Она была существомъ исключительнымъ, однако, всѣми признаннымъ. Свѣтъ преклонился передъ талантомъ и богатствомъ этой оригинальной дѣвушки; онъ призналъ и освятилъ ея любовь къ независимости: женщины восхищались ея умомъ, мужчины -- красотой. Впрочемъ, поведеніе ея было вполнѣ согласно съ общепринятыми приличіями, и привязанности ея имѣли по наружности видъ совершенно платоническихъ. Она ничѣмъ не напоминала женщинъ-писательницъ. Мадемуазель де-Тушъ была очаровательная свѣтская особа, умѣвшая кстати выказать себя то слабенькой, любящей праздную жизнь, то кокетливой, занятой туалетами женщиной, приходящей въ восторгъ отъ тѣхъ глупостей, какими восхищаются женщины и поэты. Она очень хорошо поняла, что послѣ г-жи де-Сталь, въ этомъ столѣтіи не хватитъ мѣста для другой Сафо, и что Нинонъ не можетъ существовать въ Парижѣ безъ вельможъ и безъ двора. Она рѣшила стать второй Нинонъ по уму, по своему преклоненію передъ искусствомъ и художниками: она поэта мѣняла на музыканта, ваятеля на писателя. Ея великодушіе и благородство доходило до наивности, и она не замѣчала обмаг новъ, такъ велико было ея состраданіе къ несчастью и презрѣніе къ счастливымъ людямъ. Съ 1830 г. она составила себѣ избранный кругъ испытанныхъ друзей, любящимъ и уважающихъ другъ друга, и замкнулась въ этомъ кружкѣ. Будучи такъ же далека отъ громкой извѣстности г-жи де-Сталь, какъ и отъ политической борьбы, она частенько поднимаетъ на-смѣхъ Камиль Мононъ, младшаго брата Жоржъ Зандъ, которую она называетъ своимъ Каиномъ, потому что ея молодая слава предала забвенію ея собственную извѣстность. Мадемуазель де-Тушъ съ ангельской кротостью восхищается своей соперницей, не чувствуя къ ней никакой зависти.
До той минуты, съ которой начинается эта повѣсть, она вела самый счастливый образъ жизни, какой только можетъ желать женщина, если она въ силахъ постоять за себя. Съ 1817 по 1839 годъ она пріѣзжала въ Тушъ разъ пять, шесть. Въ первый разъ это было въ 1818 году, послѣ испытаннаго ею разочарованія. Жить въ главномъ домѣ оказалось невозможнымъ; тогда она отправила своего управляющаго въ Геранду, а сама заняла въ Тушѣ его помѣщеніе. Не предчувствуя будущей своей славы, она была очень грустна, никого не принимала и хотѣла сосредоточиться въ своихъ мысляхъ и чувствахъ послѣ постигшаго ее несчастья. Затѣмъ она написала о своемъ желаніи уединиться своей пріятельницѣ въ Парижъ, прося ее купить необходимую мебель для обстановки дома. Мебель была привезена водой до Нанта, затѣмъ была доставлена въ Круазигъ и оттуда съ большими затрудненіями ее привезли по пескамъ въ Тушъ. Она выписала изъ Парижа рабочихъ и поселилась въ Тушѣ, который ей очень нравился общимъ своимъ видомъ. Здѣсь, какъ бы въ привилегированномъ монастырскомъ заключеніи, ей хотѣлось мысленно пережить событія, которыя пришлось испытать въ жизни. Въ началѣ зимы она вернулась въ Парижъ. Маленькая Геранда была тогда охвачена ужаснымъ любопытствомъ: вездѣ только и было разговора, что о восточной роскоши обстановки мадемуазель де-Тушъ. Нотаріусъ, довѣренное ея лицо, позволилъ осматривать домъ. И вотъ туда потянулись любопытные изъ мѣстечка Батца, изъ Круазига, изъ Савене. Благодаря этому наплыву посѣтителей, привратникъ и садовникъ собрали за два года огромную сумму, цѣлыхъ семнадцать франковъ. Фелиситэ вернулась въ Тушъ только два года спустя, возвратившись изъ Италіи, черезъ Круазигъ. Въ Герандѣ нѣкоторое время не знали, что она здѣсь и съ композиторомъ Конти. Ея появленіе прошло почти незамѣтно для нелюбопытныхъ жителей Геранды. Одинъ только управляющій ея, да нотаріусъ были посвящены въ тайну существованія знаменитаго Камиль Мопенъ. Впрочемъ, въ Герандѣ въ это время уже стали бродить новыя вѣянія и нѣкоторыя лица знали о раздвоеніи личности мадемуазель де-Тушъ. Почтъ-директоръ получалъ письма, адресованныя Камиль Мопенъ, въ Тушь. Наконецъ, завѣса разодралась. Въ такой ярой католической и отсталой странѣ, полной предразсудковъ, странная жизнь этой знаменитой женщины неминуемо должна была вызвать разные толки, испугавшіе аббата Гримона; ее никто не могъ здѣсь понять, въ ихъ умахъ составилось о ней самое ужасное представленіе. Фелиситэ, была не одна въ Тушѣ: у нея былъ гость. Это былъ Клодъ Виньонъ, писатель, отличавшійся очень гордымъ и презрительнымъ умомъ; хотя онъ не писалъ ничего, кромѣ критическихъ статей, но съумѣлъ облагородить вкусы публики и способствовалъ возвышенію уровня литературныхъ произведеній. Фелиситэ принимала его у себя за послѣднія семь лѣтъ на ряду съ сотнями другихъ писателей, журналистовъ, артистовъ и свѣтскихъ людей и хорошо изучила его безхарактерность, лѣнь его, ужасную бѣдность и его полное равнодушіе и презрѣніе во всему; она вела себя по отношенію къ нему такъ, что, казалось, хотѣла сдѣлать его своимъ мужемъ. Свое непонятное для ея друзей поведеніе она объясняла честолюбіемъ и страхомъ передъ наступающей старостью; по ея словамъ, ей хотѣлось провести остатокъ своей жизни съ талантливымъ человѣкомъ, для котораго ея состояніе было бы средствомъ выдвинуться и упрочить ея значеніе въ литературномъ мірѣ. Она увезла Клода Виньона изъ Парижа въ Тушъ, какъ орелъ уноситъ въ когтяхъ козленка, увезла, чтобы хорошенько узнать его и придти къ какому-нибудь окончательному рѣшенію. Но она одновременно обманывала и Клода и Калиста и вовсе не помышляла о бракѣ: въ данное время она находилась въ періодѣ страшнаго внутренняго разлада, какой только можетъ испытать женщина съ такимъ сильнымъ духомъ, видя, что надежды, возложенныя ею на умственную жизнь, обманули ее и видя, что жизнь ея слишкомъ поздно, къ несчастью, озарилась свѣтомъ любви, такимъ ослѣпительнымъ свѣтомъ, какой горитъ только въ сердцахъ двадцатилѣтнихъ юныхъ существъ. Опишемъ теперь мѣсто уединенія Камила.
Въ нѣсколькихъ сотняхъ шаговъ отъ Геранды прекращается бретонская почва и начинаются соляныя болота и дюны. Здѣсь начинается песчаная пустыня, которую море положило преградой между собой и землей; дорога, ведущая къ пескамъ, вся изрытая и неровная, никогда не видѣла ни одного экипажа. Пустыня эта покрыта безплодными песками и болотами, съ тинистыми кочками, изъ которыхъ добывается соль; маленькій рукавъ моря отдѣляетъ отъ материка полуостровъ Круазигъ. Хотя географически онъ считается полуостровомъ, но въ виду того, что онъ соприкасается съ Бретанью песчаною полосою со стороны Батца, а пески эти очень сыцучіе и раскаленные крайне затрудняютъ сношеніе, то Круазигъ легко можетъ сойти за островъ. Въ томъ мѣстѣ, гдѣ дорога изъ Круазига на Геранду опять идетъ по ровной землѣ, находится дача, окруженная садомъ, въ которомъ сразу бросаются въ глаза изогнутыя, искривленныя сосны, то широко раскинувшія вѣтви, то почти обнаженныя, съ красноватыми стволами, съ которыхъ слѣзла мѣстами кора. Деревья эти -- жертвы урагановъ, но стоятъ невредимо, несмотря на бури и морскіе приливы. Они приготовляютъ зрителя къ грустному и странному зрѣлищу соляныхъ болотъ и дюнъ, которыя имѣютъ видъ окаменѣлаго моря. Домъ, довольно хорошо построенный изъ сланцевыхъ камней съ известью, украшенный гранитными столбами, не имѣетъ никакого стиля, а представляетъ голую стѣну, съ равномѣрно пробитыми оконными отверстіями. Окна въ первомъ этажѣ имѣютъ цѣльныя, большія стекла, а въ нижнемъ -- маленькія, узкія. Надъ первымъ этажемъ находятся чердаки, тянущіеся по всему протяженію высокой, остроконечной крыши съ двумя щипцами и двумя большими слуховыми окнами по фасаду. Внутри треугольника, образуемаго щипцомъ, находится большое окно, выходящее на западъ къ морю, а на востокъ -- къ Герандѣ. Одной стороной домъ выходитъ на дорогу, ведущую въ Герандѣ, а другой -- въ пустыню, въ концѣ которой находится Круазигъ, а за нимъ открытое море. Ручеекъ вытекаетъ изъ отверстія въ стѣнѣ парка, течетъ вдоль дороги въ Круазигъ, затѣмъ пересѣваетъ ее и теряется среди песковъ въ маленькомъ соленомъ озерѣ, опоясанномъ дюнами и болотами и возникшемъ послѣ наводненія. Дорога въ нѣсколько саженъ ведетъ къ дому. Черезъ большія ворота входятъ во дворъ; вокругъ него расположены довольно скромныя деревенскія постройки: конюшня, каретный сарай и домикъ садовника, возлѣ котораго находится птичій дворъ со всѣми относящимися къ нему службами; всѣмъ этимъ гораздо больше пользуется привратникъ, чѣмъ господа. Сѣроватая окраска дома прекрасно гармонируетъ съ окружающимъ ее пейзажемъ. Паркъ представляетъ изъ себя оазисъ въ пустынѣ; у входа въ него путешественникъ видитъ прежде всего глиняную хижинку, гдѣ живутъ сторожа изъ таможни. Этотъ домъ безъ земли, или вѣрнѣе, съ землями, которыя расположены въ территоріи Геранды, имѣетъ съ болотъ до десяти тысячъ ливровъ дохода и сверхъ того, доходныя мызы, разбросанныя вокругъ. Таково было помѣстье Тушей, послѣ того, какъ революція лишила ихъ феодальныхъ налоговъ. Въ настоящее время это обыкновенное имѣніе; но рабочіе продолжаютъ называть домъ замкомъ и, пожалуй, стали бы говорить государь, еслибы это слово не утратило теперь смыслъ. Когда Фелиситэ принялась за поправку Туша, то, какъ истая артистка въ душѣ, она ничего не измѣнила въ наружномъ видѣ меланхоличнаго дома, дѣлающемъ его похожимъ на тюрьму. Только ворота были украшены двумя кирпичными колонками, образующими арку, подъ которой можетъ проѣхать экипажъ. Дворъ она велѣла усадить деревьями.
Распредѣленіе комнатъ нижняго этажа такое же, какъ и въ большинствѣ домовъ, выстроенныхъ въ прошломъ столѣтіи. По всѣмъ признакамъ, домъ этотъ былъ выстроенъ на развалинахъ какого-нибудь маленькаго замка, служившаго соединительнымъ звеномъ между Круазигомъ и мѣстечкомъ Батцомъ, съ одной стороны и Герандой съ другой, и отсюда можно было распоряжаться всѣми окрестными болотами. Внизу лѣстницы былъ вестибюль. Затѣмъ шла большая комната съ досчатымъ поломъ: здѣсь Фелиситэ поставила билліардъ; затѣмъ дальше огромная зала съ шестью окнами; два изъ нихъ, пробитыя до низу стѣны, образуютъ двери; лѣстница изъ двѣнадцати ступеней ведетъ въ садъ; этимъ дверямъ въ залѣ соотвѣтствуютъ другія двери, ведущія въ билліардную и въ столовую. Кухня находится въ другомъ концѣ и сообщается съ столовой посредствомъ буфетной комнаты. Лѣстница отдѣляетъ билліардную отъ кухни, изъ которой была еще дверь въ вестибюль; но мадемуазель де-Тушъ забраковала ее и велѣла прорубить дверь съ выходомъ во дворъ. Благодаря высокимъ большимъ комнатамъ, Камиль могла убрать весь этотъ этажъ въ очень простомъ, но благородномъ стилѣ. Въ убранствѣ не было никакой роскоши. Зала, съ окрашенными въ сѣрый цвѣтъ стѣнами, обставлена старинной мебелью изъ краснаго дерева съ зеленой шелковой обивкой, на окнахъ висѣли бѣлыя каленкоровыя занавѣси съ зеленой каймой, затѣмъ были двѣ консоли и круглый столъ; посрединѣ лежалъ коверъ съ большими шашками; на большомъ каминѣ съ громаднымъ зеркаломъ стояли часы, изображавшіе солнечный дискъ, а по бокамъ два канделябра въ стилѣ имперіи. Билліардъ накрытъ сѣрымъ, съ зеленой каймой, чехломъ; въ этой же комнатѣ стоятъ еще два дивана. Мебель столовой состоитъ изъ четырехъ буфетовъ краснаго дерева, изъ стола, дюжины красныхъ стульевъ, съ волосяными сидѣньями; по стѣнамъ въ рамкахъ изъ краснаго дерева висятъ чудныя гравюры Одрана. Съ потолка спускается изящный фонарь, какой бываетъ на лѣстницахъ богатыхъ отелей; въ немъ помѣщаются двѣ лампы. Потолки, съ выдающимися балками, вездѣ окрашены подъ натуральный цвѣтъ дерева. Старинная лѣстница, деревянная съ толстыми перилами, сверху до низу, покрыта ковромъ.
Въ верхнемъ этажѣ было двѣ половины, раздѣленныя лѣстницей. Камиль взяла для себя то помѣщеніе, которое выходитъ окнами къ болотамъ, въ морю и къ дюнамъ; она устроила себѣ маленькую гостиную, большую спальню, два кабинета: одинъ служитъ ей уборной, другой рабочей комнатой. На другой половинѣ она устроила два отдѣльныхъ помѣщенія, которыя каждое заключались въ передней и одной комнатѣ. Для прислуги были комнаты подъ крышей. Помѣщенія для гостей сначала имѣли только самую необходимую мебель. Вся же роскошная художественная обстановка, выписанная изъ Парижа, предназначалась для ея личной половины. Ей захотѣлось обставить самой причудливой художественной меблировкой этотъ мрачный и меланхоличный домъ съ его мрачнымъ и меланхоличнымъ мѣстоположеніемъ. Гостиная ея была вся обтянута чудными гобеленами въ восхитительныхъ панеляхъ съ скульптурными украшеніями. На окнахъ висѣли тяжелыя старинныя занавѣси изъ великолѣпнаго брокара съ отливомъ, отдающимъ то золотомъ, то краснымъ цвѣтомъ, то желтымъ, то зеленымъ; занавѣси же падали тяжелыми складками, съ богатымъ аграмантомъ на концахъ и съ кистями, которыя были такъ роскошны, что могли бы служить церковнымъ украшеніемъ. Въ гостиной стоялъ шкафъ, розысканный для нея повѣреннымъ, стоющій въ настоящее время семь, восемь тысячъ франковъ; затѣмъ столъ изъ чернаго дерева съ вырѣзными украшеніями, секретеръ съ тысячью ящичковъ, съ арабесками изъ слоновой кости, изъ Венеціи, и разная чудная мебель въ готическомъ стилѣ. Въ гостиной была масса картинъ и статуэтокъ и всякія рѣдкости, которыя собралъ для нея одинъ изъ ея друзей, художникъ. Продавцы этихъ цѣнныхъ рѣдкостей въ 1815 году не подозрѣвали еще о той высокой цѣнѣ, которой стали современемъ оцѣниваться такія сокровища. На столахъ стояли чудныя японскія вазы съ причудливыми узорами. На полу лежалъ персидскій коверъ, контрабандой провезенный черезъ дюны. Спальня ея во вкусѣ Людовика XV и стиль соблюденъ до мелочей. Кровать деревянная, съ рѣзными украшеніями, окрашена въ бѣлый цвѣтъ; оба заголовка дугообразной формы и заканчиваются амурами, перебрасывающимися цвѣтами; они обиты шелковой матеріей, затканной цвѣтами; балдахинъ надъ кроватью украшенъ четырьмя султанами изъ перьевъ; стѣны комнаты обиты персидской матеріей, подхваченной шелковыми бантами и шнурами. Каминъ выложенъ раковинами; на немъ стоятъ часы изъ толченаго золота между двумя большими севрскими вазами небесно-голубого цвѣта съ украшеніями изъ позолоченной бронзы; зеркало заключено въ рамку того же стиля, какъ и вся комната, здѣсь же стоить и туалетъ Помпадуръ, весь въ кружевахъ, съ зеркаломъ; остальная мебель состоитъ изъ всевозможныхъ изогнутыхъ креселъ, изъ качалокъ, изъ маленькаго жесткаго диванчика; тутъ же грѣлка съ обитой спинкой, лакированныя ширмы, шелковыя портьеры изъ той же матеріи, что и мебельная обивка, съ розовой атласной подкладкой, задрапированныя шнурами; повсюду разбросаны ковры и разныя элегантныя, богатыя и изящныя вещицы, которыя служили декораціей для красавицъ XVIII вѣка, занимавшихся любовными дѣлами. Въ рабочемъ кабинетѣ обстановка современная, совершенно не похожая на прихотливую мебель вѣка Людовика XV. Комната обставлена мебелью краснаго дерева; библіотека заставлена книгами; кабинетъ похожъ скорѣе на будуаръ, потому что въ немъ стоитъ диванъ. Повсюду разбросаны изящные пустячки, которые такъ любятъ женщины и всѣ они современнаго издѣлья: тутъ и книги съ секретными замками, и ящички для платковъ и перчатокъ, и фарфоровые абажуры съ рисунками, и статуэтки, тутъ и китайскія бездѣлушки, и письменные приборы, нѣсколько альбомовъ, разныя прессъ-папье и тому подобныя модныя вещицы. Съ невольнымъ удивленіемъ замѣчаешь здѣсь пистолеты, кальянъ, хлыстикъ, гамакъ, трубку, охотничье ружье, блузу, табакъ и солдатскій мѣшокъ -- весь этотъ причудливый сборъ вещей даетъ представленіе о томъ, какова была Фелиситэ.
Изъ окна открывается своеобразно-красивый видъ на безконечныя саванны, начинающіяся за паркомъ, которымъ оканчивается растительность этого кусочка материка. Дальше идутъ печальныя водяныя солоноватыя лужицы, а между ними маленькія, бѣлыя тропинки, по которымъ двигаются рабочіе, одѣтые всѣ въ бѣлое; они сравниваютъ и собираютъ соль въ кучки; мѣсто это совершенно лишено растительности и, благодаря солянымъ испареніямъ, даже птицы избѣгаютъ пролетать вблизи него; а на пескахъ кое-гдѣ растетъ жесткая, маленькая травка съ розоватыми цвѣточками и дикая гвоздика; далѣе озеро морской воды, съ песками дюнъ, а вдалекѣ Круазигъ, который представляетъ изъ себя въ миніатюрѣ городъ, окруженный, какъ Венеція, отовсюду открытымъ моремъ; а еще дальше -- безбрежный океанъ, волны котораго разбиваются о гранитные рифы и, оставляя послѣ себя пѣнистый слѣдъ, дѣлаютъ еще болѣе рельефными причудливыя формы скалъ. Общій видъ этой картины дѣйствуетъ на душу облагораживающимъ образомъ, но вызываетъ чувство грусти, какъ и все прекрасное, онъ пробуждаетъ сожалѣніе о чемъ-то невѣдомомъ, о чемъ-то безгранично-высокомъ, доступномъ только избраннымъ душамъ. Поэтому дикая прелесть этого мѣста могла нравиться только людямъ, обладающимъ высокимъ умомъ или испытавшимъ большое несчастье. Эта пустыня, гдѣ солнце отражается въ водѣ и въ пескахъ и бѣлымъ свѣтомъ заливаетъ мѣстечко Батцъ и наводняетъ снопомъ лучей Круазигъ, поглощала цѣлыми днями вниманіе Камиль. Она рѣдко оборачивалась въ сторону очаровательно-зеленаго пейзажа, въ сторону рощъ и цвѣтущихъ изгородей Геранды, которая стоитъ, точно невѣста, вся въ цвѣтахъ, въ лентахъ, въ вуалѣ и полномъ нарядѣ. Всякій разъ при этомъ Фелиситэ испытывала чувство щемящей, невѣдомой ей раньше боли.
Калистъ, едва завидѣвъ флюгеры ея дома изъ-за терновника и изогнутыхъ верхушекъ сосенъ, почувствовалъ сразу, что ему точно стало легче дышать. Геранда была для него тюрьмой, вся жизнь его сосредоточилась въ Тушѣ. Кто не пойметъ, какой магнитъ привлекалъ сюда этого молодого, чистаго юношу? Любовь, похожая на любовь херувима, заставлявшая его пасть къ ногамъ той, которая была для него недосягаемо-высокимъ существомъ еще раньше, чѣмъ стала для него женщиной, любовь эта была настолько сильна въ немъ, что не слабѣла, несмотря на непонятный отказъ Фелиситэ. Чувство это, скорѣе потребность любить, чѣмъ любовь, вѣроятно, не избѣгло безпощаднаго анализа Камиль Мопенъ, и въ этомъ крылась причина ея упорства. Калистъ, конечно, не подозрѣвалъ этого благороднаго движенія ея души. Кромѣ того, здѣсь повсюду блестѣли чудеса современной цивилизаціи тѣмъ болѣе ярко, что они представляли полный контрастъ съ Герандой, гдѣ казалась роскошью даже бѣдность дю-Гениковъ. Здѣсь передъ восхищенными взорами молодого невѣжды, знакомаго только съ бретонскими лошадьми да съ вересками Вандеи, открылась вся парижская утонченность новаго для него міра; здѣсь онъ впервые услыхалъ невѣдомый, звучный языкъ. Калистъ услыхалъ здѣсь поэтическіе аккорды чудной, удивительной музыки XIX столѣтія, гдѣ мелодія и гармонія одинаково хороши, гдѣ пѣніе и инструментовка достигли необыкновеннаго совершенства. Онъ познакомился съ произведеніями богатѣйшей живописи французской школы, замѣстительницы итальянскихъ, испанскихъ и фландрскихъ школъ: талантливыя произведенія стали встрѣчаться такъ часто, что всѣ глаза, всѣ сердца, утомленные лицезрѣніемъ только талантовъ, громко требуютъ геніальнаго творенія. Онъ прочелъ богатыя содержаніемъ, глубокія сочиненія современной литературы и они произвели большое впечатлѣніе на его юное сердце. Весь великій XIX вѣкъ открылся передъ нимъ во всемъ своемъ блескѣ, съ своими богатыми вкладами въ критику, съ своими новыми идеями, съ геніальными начинаніями, достойными гиганта, который, спеленавъ юный вѣкъ въ знамена, укачивалъ его подъ звуки военнаго гимна, подъ пушечный аккомпаниментъ. Калистъ, посвященный Фелиситэ въ значеніе этихъ великихъ событій, которыя нерѣдко проходятъ незамѣтно для самихъ дѣйствующихъ въ нихъ герояхъ, нашелъ въ Тушѣ полное удовлетвореніе непреодолимому влеченію ко всему чудесному, которымъ всегда отличается его возрастъ; здѣсь испыталъ онъ впервые преклоненіе передъ прекраснымъ, испыталъ первую юношескую любовь, которая не переноситъ никакой критики. Вѣдь такъ естественно, что легкій огонекъ быстро разростается въ сильное пламя! Онъ здѣсь прислушивался къ легкой парижской ироніи, къ изящному, насмѣшливому разговору, который составляетъ особенность французской націи; въ немъ здѣсь стали пробуждаться тысячи мыслей, дремавшихъ въ немъ раньше, благодаря полусонной домашней ббстановкѣ. Для его ума мадемуазель де-Тушъ была настоящей матерью, которую онъ могъ любить, не совершая преступленія. Она была такъ добра къ нему: вѣдь женщина, которую любитъ мужчина, всегда кажется ему очаровательной, хотя бы она и не платила ему взаимностью. Въ данное время Фелиситэ давала ему уроки музыки. Ему казалось, что и эти большія комнаты нижняго этажа, казавшіяся еще больше отъ сосѣдства съ разстилавшимися вокругъ лугами и деревьями парка, и эта лѣстница, заставленная разными произведеніями кропотливыхъ итальянскихъ мастеровъ, съ своими рѣзными, деревянными украшеніями, съ венеціанской и флорентицской мозаикой, съ барельефами изъ слоновой кости, мрамора, со всѣми рѣдкостями, точно созданными по заказу волшебницъ среднихъ вѣковъ,-- что все это уютное, кокетливое, утонченно-художественное помѣщеніе было одухотворено какимъ-то страннымъ сверхъестественнымъ, неуловимымъ свѣтомъ и дышало разлитымъ здѣсь особеннымъ воздухомъ, атмосферой ума. Новый, современный міръ со всей своей поэзіей составлялъ рѣзкій контрастъ съ скучнымъ патріархальнымъ міромъ Геранды. Калистъ мысленно сопоставилъ ихъ: съ одной стороны, тысячи произведеній искусства; съ другой -- однообразіе невѣжественной Бретани.
Всякому понятно теперь, почему этотъ бѣдный ребенокъ, которому, какъ и его матери, надоѣли тонкости игры въ мушку, почему онъ съ радостнымъ трепетомъ входилъ въ этотъ домъ, радостно звонилъ, радостно шелъ по двору. Надо замѣтить, что такой сердечный трепетъ и разныя предчувствія совершенно перестаютъ волновать людей уже сложившихся, закаленныхъ жизненными неудачами, людей, которые ничему уже болѣе не удивляются и ничего не ждутъ. Отворивъ дверь, Калистъ услыхалъ звуки фортепіано и подумалъ, что Камиль Мопенъ въ гостиной; но когда онъ вошелъ въ билліардную, звуки рояля перестали доноситься до него. Вѣроятно, Камиль играла на маленькомъ прямомъ роялѣ, который ей привезъ изъ Англіи Конти и который стоялъ въ гостиной наверху. Поднимаясь по лѣстницѣ неслышными шагами, благодаря мягкому ковру, Калисгъ шелъ все тише и тише. Ему почудилось въ этой музыкѣ что-то особенное. Фелиситэ играла сама для себя, бесѣдовала сама съ собой. Не желая входить, молодой человѣкъ сѣлъ на готическую скамью, обитую зеленымъ бархатомъ, стоявшую на площадкѣ подъ окномъ, артистически украшенномъ рѣзными работами, лакированномъ подъ орѣхъ. Импровизація Камиль дышала какой-то таинственной меланхоліей: точно будто изъ глубины могилы чья-нибудь душа взывала къ Богу съ пѣснью Dе profundis. Молодой влюбленный услыхалъ въ этихъ звукахъ мольбу безнадежной любви, нѣжную, покорную жалобу и стенанія сдерживаемаго горя. Камиль разработала, измѣнила и варіировала вступленіе къ каватинѣ "Сжалься надъ тобой, сжалься надо мной", которая проходитъ почти во всемъ четвертомъ актѣ "Роберта-Дьявола". Она вдругъ запѣла это мѣсто съ выраженіемъ глубокаго отчаянія -- и сразу замолкла. Калистъ вошелъ и понялъ причину внезапно наступившаго молчанія. Бѣдная Камиль Мопенъ, красавица Фелиситэ, безъ всякаго кокетства показала Калисту свое мокрое отъ слезъ лицо, взяла платокъ, отерла слезы и сказала совершенно простымъ тономъ:
-- Здравствуйте!
Она была очаровательна въ утреннемъ туалетѣ. На головѣ у нея была надѣта сѣточка изъ краснаго бархата, бывшая тогда въ большой модѣ; изъ подъ нея выбивались блестящія пряди ея черныхъ волосъ. Короткій сюртукъ нѣсколько походилъ на греческую тунику и изъ подъ него виднѣлись батистовыя панталоны съ вышитой оборкой на концѣ; на ногахъ были прелестныя турецкія туфли, красныя съ золотомъ.