Городъ Геранда, уже два мѣсяца видѣвшій, какъ Калистъ, лучшій цвѣтъ его и высшая гордость, ежедневно и утромъ и вечеромъ отправляется въ Тушъ, былъ увѣренъ, что мадемуазель Фелиситэ де-Тушъ страстно была влюблена въ этого красиваго юношу и всевозможными чарами приворожила его къ себѣ. Не одна молодая дѣвушка и не одна молодая женщина спрашивала себя, что такое есть въ этихъ старыхъ женщинахъ, что онѣ могутъ такъ завладѣть такимъ невиннымъ ангеломъ? Когда Калистъ проходилъ по главной улицѣ, по направленію къ воротамъ, ведущимъ въ Круазигъ, на него устремились взгляды горожанъ.
Необходимо теперь объяснить, откуда шли всѣ росказни о той особѣ, къ которой шелъ Калистъ. Эти сплетни, все разроставшіяся, переходя изъ устъ въ уста, благодаря невѣжеству общества, готоваго вѣрить всему, дошли до слуха священника. Сборщикъ податей, мировой судья, начальникъ С.-Нантской таможни и другіе образованные люди этого округа своими разсказами о необыкновенной жизни женщины-артистки, скрывавшейся подъ именемъ Камиль Мопенъ, немало поразили его. Она еще не ѣстъ, правда, маленькихъ дѣтей, не убиваетъ рабовъ, какъ Клеопатра, не бросаетъ людей въ рѣку, какъ ложная молва разсказывала про героиню "Башни Несль"; но, по мнѣнію аббата Гримона, это ужасное существо, что-то среднее между сиреной и атеисткой, это безнравственное воплощеніе женщины и философа нарушало всѣ соціальные законы, которыми были предусмотрѣны всѣ слабости и всѣ достоинства женщины.
Подобно тому, какъ Клара Газюль есть женскій псевдонимъ умнаго мужчины, а Жоржъ Зандъ мужской псевдонимъ геніальной женщины, Камиль Мопенъ служилъ маской, за которой скрывалась очаровательная дѣвушка, хорошаго происхожденія, бретонка, по имени Фелиситэ де-Тушъ, та женщина, которая причиняла такое безпокойство баронессѣ дю-Геникъ и доброму священнику. Эта фамилія не имѣетъ ничего общаго съ Тушами изъ Турени, къ которымъ принадлежитъ посланникъ Регента, и до сихъ поръ болѣе извѣстна своими литературными заслугами, чѣмъ дипломатическими способностями. Камиль Мопенъ, одна изъ знаменитыхъ, женщинъ XIX столѣтія, долго считалась мужчиной по своему дебюту на литературномъ поприщѣ. Всѣмъ знакомы два тома театральныхъ пьесъ, которыя были неудобны для сцены, написанныхъ по образцу Шекспира и Лопе де-Вега и изданныхъ въ 1822 г. Это сочиненіе произвело въ литературѣ цѣлый переворотъ: въ это время, повсюду и въ академіи, и въ кружкахъ, и въ газетахъ только и говорилось, что о романтикахъ и классикахъ. Послѣ этого, Камиль Мопенъ еще написала нѣсколько пьесъ и одинъ романъ, которые имѣли не меньшій успѣхъ, чѣмъ первое ея произведеніе, почти всѣми теперь забытое. Какъ объяснить, вслѣдствіе какого сплетенія обстоятельствъ молодая дѣвушка приняла мужской складъ ума, какъ изъ Фелиситэ де-Тушъ образовался мужчина и авторъ; какъ она, болѣе счастливая въ этомъ отношеніи, чѣмъ г-жа де-Сталь, осталась свободной, благодаря чему ей болѣе прощали ея извѣстность. Отвѣтивъ на эти вопросы, можно было бы удовлетворить общему любопытству и тогда понятнѣе былъ бы одинъ изъ этихъ рѣдкихъ феноменовъ природы, которые тѣмъ болѣе славны, что они очень рѣдки, такъ что точно столпы возвышаются надъ остальнымъ человѣчествомъ. За двадцать столѣтій можно едва насчитать двадцать знаменитыхъ женщинъ. Итакъ, хотя оно не главное дѣйствующее лицо этого романа, но такъ какъ она имѣла большое вліяніе на Калиста и, кромѣ того, играла видную роль въ современной намъ литературѣ, то, навѣрное, никто не пожалѣетъ, если бы мы остановились на ней нѣсколько долѣе, чѣмъ велитъ намъ современная піитика.
Мадемуазель Фелиситэ де-Тушъ осталась сиротой въ 1793 г. Поэтому ея земли избѣгли конфискаціи, которой непремѣнно подпали бы ея отецъ или братъ. Первый умеръ 10 августа; онъ былъ убитъ на порогѣ дворца, защищая короля, на своемъ посту маіора королевской охраны. Ея братъ, молодой гвардеецъ, былъ убитъ при Кармѣ. Мадемуазель де-Тушъ было два года, когда умерла ея мать, убитая горемъ, послѣ вторично обрушившагося на нее несчастья. Умирая, г-жа де-Тушъ поручила дочь своей сестрѣ, монахинѣ въ Шеллѣ. Г-жа де-Фокомбъ, монахиня, изъ предосторожности увезла сиротку въ Фокомбъ, довольно значительное имѣніе около Нанта, которое принадлежало г-жѣ де-Тушъ, и гдѣ монахиня поселилась съ тремя сестрами изъ монастыря. Жители Нанта въ послѣдніе дни террора разрушили замокъ, схватили монахинь и мадемуазель де-Тушъ и посадили ихъ въ тюрьму на основаніи взведеннаго на нихъ обвиненія, что онѣ принимали у себя шпіоновъ Питта и Кобурга. 9-е Термидора спасло ихъ. Тетка Фелиситэ умерла отъ страха. Двѣ монахини совсѣмъ покинули Францію, а третья препоручила маленькую де-Тушъ ея родственнику, теперь самому близкому ей, дѣдушкѣ по матери, г-ну де-Фокомбу, жившему въ Нантѣ; исполнивъ это, она послѣдовала за своими подругами. Г-нъ де-Фокомбъ, шестидесятилѣтній старикъ, женился на молодой женщинѣ, которая вела всѣ его дѣла. Онъ самъ былъ всецѣло поглощенъ археологіей, одной изъ тѣхъ страстей, или, вѣрнѣе сказать, маній, которыя помогаютъ старцамъ считать себя живымъ членомъ общества. Воспитаніе ввѣренной ему внучки было совершенно заброшено. Фелиситэ сама воспитала себя на мальчишечій ладъ, оставаясь почти безъ призора около молодой женщины, всецѣло предававшейся веселью въ періодъ императорской власти. Она сидѣла часто съ г-немъ де-Фокомбъ въ его библіотекѣ и читала все, что ей было угодно. Такимъ образомъ, она въ теоріи хорошо узнала, что такое жизнь и, оставаясь невинной плотью, совершенно была развита умственно и ничто не было тайной для нея. Умъ ея былъ насыщенъ всѣмъ отвратительнымъ реализмомъ науки, а сердце осталось чисто. Знанія ея были необыкновенно обширны, потому что она до безумія любила чтеніе и надѣлена была замѣчательной памятью.
Въ восемнадцать лѣтъ она была такъ начитана, какъ желательно было бы видѣть нынѣшнихъ молодыхъ авторовъ. Чтеніе всевозможныхъ книгъ помогло ей гораздо лучше обуздать свои страсти, чѣмъ монастырская жизнь, гдѣ только хуже разгорячается воображеніе молодыхъ дѣвушекъ. Ея умъ, наполненный массой не переработанныхъ и не классифицированныхъ свѣдѣній, руководилъ ея дѣтскимъ сердцемъ. Ея воображеніе было загрязнено, но не повліяло на чистоту ея плоти, это обстоятельство, конечно, крайне удивило бы философа и наблюдательнаго человѣка, если бы кто-нибудь въ Нантѣ могъ заподозрить, что за личность была мадемуазелй де-Тушъ. Результатъ былъ совершенно неожиданный: Фелиситэ не имѣла никакого влеченія къ чему-нибудь дурному, она довольствовалась тѣмъ, что знала объ его существованіи. Старика Фокомба она приводила въ восхищеніе тѣмъ, что помогала ему: она написала подъ его именемъ три сочиненія, которыя онъ всецѣло приписывалъ себѣ, въ своемъ ослѣпленіи. Такой усиленный трудъ, несоразмѣрный съ ея физическимъ развитіемъ, привелъ къ тому, что Фелиситэ заболѣла; кровь слишкомъ сильно закипѣла въ ней и съ ней чуть не сдѣлалось воспаленіе въ груди. Доктора предписали ей ѣздить верхомъ и разныя другія развлеченія. Мадемуазель де-Тушъ вскорѣ стала очень искусной наѣздницей и совершенно поправилась нѣсколько мѣсяцевъ спустя. Восемнадцати лѣтъ она стала выѣзжать и произвела такой фуроръ, что въ Нантѣ ее иначе не называли, какъ красавицей; но восторгъ, который она возбуждала, нисколько не радовалъ ее и оставлялъ совершенно равнодушной. Она стала ѣздить въ свѣтъ подъ минутнымъ вліяніемъ совершенно женскаго чувства, отъ котораго, какъ ни будь умна женщина, ей почти невозможно избавиться. Чувствуя себя обиженной насмѣшками тетки и ея кузины надъ ея занятіями и ихъ увѣреніями, что она ведетъ такой уединенный образъ жизни потому только, что не имѣетъ надежды нравиться, Фелиситэ рѣшила сдѣлаться кокетливой и вѣтренной, т. е. стать вполнѣ женщиной. Она ожидала встрѣтить обмѣнъ мыслей, ожидала увлечь всѣхъ своимъ умственнымъ развитіемъ и обширными познаніями и съ отвращеніемъ увидала, что въ свѣтѣ ведутся только самые обыкновенные разговоры и говорятъ самые пошлые комплименты; особенно ее поражало царство военныхъ, передъ которыми все преклонялось. Понятно, что она вовсе не занималась никакими искусствами. Видя, что ей приходится стушевываться передъ разными куклами, которыя играли на роялѣ и кокетничали своимъ платьемъ, она также захотѣла быть музыкантшей. Она снова уединилась и усердно принялась учиться подъ руководствомъ лучшаго учителя въ городѣ. Будучи богата, она, къ великому удивленію всѣхъ, выписала для полнаго усовершенствованія Штейбелта. До сихъ поръ этого не можетъ никто забыть. Учитель этотъ обошелся ей въ двѣнадцать тысячъ франковъ, но за то она стала прекрасной музыкантшей. Позднѣе, въ Парижѣ, она стала брать уроки гармоніи и контрапункта и написала двѣ оперы, которыя имѣли большой успѣхъ, хотя авторъ ихъ остался для публики неизвѣстенъ. Всѣ считали авторомъ ихъ нѣкоего Конти, одного изъ самыхъ извѣстныхъ артистовъ нашихъ временъ; но тутъ замѣшанъ романъ, и мы остановимся на этомъ обстоятельствѣ позднѣе. Ничтожество интересовъ въ провинціи до того опротивѣло Фелиситэ, а сама она мечтала о такихъ грандіозныхъ вещахъ, что вскорѣ она перестала появляться въ свѣтѣ; добившись своего -- затмивъ всѣхъ своей красотой, своей игрой, доказавъ своимъ кузинамъ, на что она способна, и отвергнувъ двухъ влюбленныхъ, она снова вернулась къ своимъ книгамъ, къ роялю, къ твореніямъ Бетховена и къ своему старику Фокомбу.
Въ 1812 г. ей исполнилось двадцать одинъ годъ, и археологъ отдалъ ей отчетъ по опекѣ. Съ этого времени она сама стала завѣдывать своимъ состояніемъ, которое составляли: пятнадцать тысячъ ливровъ дохода съ Туша, отцовскаго имѣнія; двѣнадцать тысячъ франковъ съ земель Фокомба; доходъ этотъ увеличился на одну треть при возобновленіи аренды, и, наконецъ, капиталъ въ триста тысячъ франковъ, накопленный опекуномъ. Изъ своего пребыванія въ провинціи Фелиситэ вынесла только умѣнье разумно обращаться съ деньгами, составлявшее противовѣсъ стремленію помѣщать свои капиталы непремѣнно въ Парижъ. Она вынула свои триста тысячъ франковъ изъ конторы, куда помѣстилъ ихъ археологъ, и помѣстила ихъ на текущій счетъ, выбравъ минуту, когда царила паника послѣ неудачнаго похода въ Москву. Она сразу получила на тридцать тысячъ франковъ въ годъ больше. За вычетомъ всѣхъ расходовъ, у нея оставалось свободныхъ пятьдесятъ тысячъ франковъ въ годъ. Дѣвушка двадцати одного года съ такой энергіей можетъ считать себя равноправной съ мужчиной тридцати лѣтъ. Развитіе ея ума достигло между тѣмъ еще большихъ размѣровъ, а вслѣдствіе ея склонности къ анализу она очень здраво могла судить о людяхъ, объ искусствѣ, о политикѣ, однимъ словомъ, обо всемъ. Ей очень хотѣлось уѣхать изъ Нанта, но старикъ Фокомбъ заболѣлъ и болѣе не выздоравливалъ. Она въ продолженіи полутора года замѣняла жену у изголовья больного и ходила за нимъ, какъ ангелъ-хранитель. Онъ умеръ у нея на рукахъ въ то время, какъ Наполеонъ сражался со всей Европой, стоя на растерзанномъ трупѣ Франціи. Она отложила свой отъѣзлъ въ Парижъ до конца войны. Какъ только Бурбоны вернулись въ Парижъ, она, роялистка въ душѣ, поѣхала туда привѣтствовать ихъ. Тамъ ее пріютили Гранлье, дальніе ея родственники; затѣмъ наступили событія 20 Марта, сильно взволновавшія ее. Она была свидѣтельницей послѣднихъ минутъ существованія Имперіи, она видѣла, какъ великая армія выстроилась на Марсовомъ полѣ, точно нѣкогда въ циркѣ гладіаторы, и привѣтствовали въ послѣдній разъ своего Цезаря, отправляясь на смерть подъ Ватерлоо. Благородная, высокая душа Фелиситэ была глубоко потрясена этимъ драматическимъ эпизодомъ. Политическія волненія, феерія, длившаяся три мѣсяца и извѣстная въ исторіи подъ названіемъ "Ста Дней", все это такъ занимало ее, что ей было не до сердечныхъ увлеченій: вся партія роялистовъ, къ которой она принадлежала, распалась. Гранлье послѣдовали за Бурбонами въ Гентъ и оставили свой отель мадемуазель де-Тушъ. Но Фелиситэ, не желавшая ни отъ кого зависѣть, купила за сто тридцать тысячъ франковъ одинъ изъ лучшихъ отелей въ улицѣ Монъ-Бланъ и поселилась въ немъ въ 1815 г., когда была реставрація Бурбоновъ. Теперь одинъ садъ этого отеля цѣнится въ два милліона. Съ дѣтства привыкнувъ къ самостоятельности, Фелиситэ любила быть вѣчно занятой чѣмъ-нибудь, какъ мужчины. Въ 1816 г. ей минуло двадцать пять лѣтъ. Она оставалась дѣвушкой и смотрѣла на бракъ, какъ на большое неудобство, теоретически обсуждая его въ своемъ умѣ. Фелиситэ, благодаря своему феноменальному умственному развитію, никакъ не могла примириться съ тѣмъ, что замужняя женщина отрекается отъ личной жизни: сама она слишкомъ высоко цѣнила свою независимость и къ материнскимъ обязанностямъ чувствовала отвращеніе. Необходимо объяснить, почему въ Камиль Мопенъ было столько аномалій. Въ дѣтствѣ она была лишена и отца, и матери и рано стала зависѣть отъ себя одной. Такъ какъ опекунъ ея былъ археологомъ, то судьба натолкнула ее на путь научныхъ и литературныхъ занятій, вмѣсто того, чтобы ограничить ея образованіе общимъ женскимъ узкимъ кругозоромъ, вмѣсто того, чтобы научить ее тому, чему учитъ мать дочерей, т. е. заботамъ о туалетѣ, умѣнью лицемѣрить и искусству плѣнять сердца. Въ виду такого воспитанія, еще за долго до того, какъ она стала извѣстностью, всякій, увидавъ ее, сразу могъ понять, что она въ дѣтствѣ скоро забросила свои куклы.
Къ концу 1817 года Фелиситэ де-Тушъ замѣтила, что красота ея, хотя и не пропала еще, но начинаетъ какъ будто увядать. Она поняла, что скоро подурнѣетъ, если не выйдетъ замужъ, а красотой своей она тогда еще очень дорожила. Наука говорила ей, что природа одинаково безпощадно относится къ людямъ, незнакомымъ съ ея законами, и къ людямъ, которые чрезмѣрно злоупотребляютъ ими -- въ результатѣ получается быстрое увяданье. Передъ ней ясно встало изможденное, старческое лицо ея тетки, и она вся вздрогнула отъ ужаса. Ей пришлось выбирать между бракомъ и свободной любовью -- она предпочла остаться независимой и не съ прежнимъ равнодушіемъ принимала ухаживаніе своихъ поклонниковъ. Въ описываемую нами эпоху она очень мало измѣнилась въ сравненіи съ 1817 годомъ: восемнадцать лѣтъ пролетѣли, почти не коснувшись ея наружности. Хотя теперь ей было не мало лѣтъ, ей было уже сорокъ лѣтъ, но ей свободно можно было дать двадцать пять. Если бы кто захотѣлъ описать ее, какова она была въ 1836 г., тотъ могъ спокойно изобразить ее такой, какова она была въ 1817 г. Тѣ женщины, которыя знаютъ, какова должна быть красота и какой надо имѣть темпераментъ, чтобы время оказалось безсильно наложить на женщину свою роковую печать, изъ описанія ея наружности, на которое мы не пощадимъ красокъ, чтобы сдѣлать его вполнѣ блестящимъ, поймутъ, что Фелиситэ де-Тушъ обладала всѣми тѣми свойствами, которыя нужны для того, чтобы не бояться губительнаго времени.
Въ Бретани сразу бросается въ глаза, что почти всѣ женщины темноволосы, черноглазы и имѣютъ темный цвѣтъ лица. Это особенно странно, потому что ничего подобнаго нельзя встрѣтить въ сосѣдней съ нею Англіей, которая между тѣмъ находится въ одинаковыхъ съ нею климатическихъ условіяхъ. Отчего это происходитъ: благодаря какимъ-нибудь физическимъ причинамъ или вслѣдствіе расоваго различія? Быть можетъ, ученые обратятъ когда-нибудь вниманіе на эту странность, тѣмъ болѣе, что въ Нормандіи она исчезаетъ. А пока фактъ на лицо: между бретонками очень рѣдки блондинки; глаза у нихъ отличаются такою же живостью, какъ у южанокъ, но онѣ вовсе не высоки и не такъ тонки, какъ итальянки и испанки: въ большинствѣ случаевъ онѣ роста небольшого, плотнаго сложенія, мускулисты; исключеніе представляетъ высшій классъ, благодаря бракамъ съ аристократическими фамиліями. Мадемуазель де-Тушъ, какъ истая родовитая бретонка, средняго роста, хотя кажется выше, благодаря своей фигурѣ. Цвѣтъ лица ея немного оливковый днемъ и совершенно бѣлый при вечернемъ освѣщеніи дѣлаетъ ее похожей на итальянку, у которыхъ цвѣтъ лица всегда напоминаетъ темный цвѣтъ слоновой кости. Свѣтъ скользитъ по ея гладкой кожѣ и придаетъ ей какой-то особенный тонъ. Нужно очень сильное волненіе, чтобы вызвать на ея щеки слабую краску, которая быстро пропадаетъ. Благодаря этому, лицо ея всегда безстрастно. Окладомъ лица, скорѣе продолговатымъ, чѣлъ овальнымъ, она напоминаетъ Изиду на египетскихъ барельефахъ. Глядя на ея черты, вамъ вспоминаются головы сфинксовъ, которыхъ ласкаетъ египетское солнце и полируетъ знойная пустыня. Цвѣтъ лица вполнѣ гармонируетъ у нея съ классическими чертами. Черные, густые волосы она носитъ заплетенными въ косы, и вся прическа напоминаетъ Мемфисскихъ статуй съ ихъ двойной охватывающей голову повязкой. Лобъ у нея широкій, выпуклый на вискахъ; линія его идетъ не прямо, а съ небольшими извилинами и напоминаетъ лобъ Діаны-охотницы. Такой лобъ означаетъ характеръ могучій и самовластный, молчаливый и спокойный. Брови рѣзко очерчены; глаза вдругъ загораются, какъ двѣ звѣзды. Глазное яблоко не отливаетъ синевой, на немъ нѣтъ никакихъ красныхъ жилокъ, хотя оно и не имѣетъ молочнобѣлаго оттѣнка: оно все сплошное, какъ изъ цѣльнаго рога, и имѣетъ какую-то темную окраску. Зрачекъ обведенъ оранжевой полоской: точно бронза въ золотой оправѣ, если бы можно было себѣ представить живую бронзу. На зрачкѣ нѣтъ амальгамы, какъ бываетъ въ нѣкоторыхъ глазахъ, которые отражаютъ свѣтъ и пріобрѣтаютъ поэтому сходство съ глазами тигра или кошки; въ немъ нѣтъ также этой страшной неподвижности, которая невольно заставляетъ нервнаго человѣка вздрогнуть; но въ немъ есть какая-то безконечная глубина, хотя нѣтъ блеска. Опытному глазу наблюдателя легко читать всѣ ея мысли въ ея взглядѣ, хотя выраженіе ея бархатныхъ глазъ постоянно мѣняется, сообразно съ тѣмъ, какъ мѣняются ея душевныя ощущенія. Особенно красивы глаза Камиль Мопенъ, когда они зажигаются страстью: тогда золотой зрачекъ какъ будто золотитъ и желтоватое яблоко и въ нихъ появляются золотыя искорки. Но въ спокойномъ состояніи взглядъ ея тусклъ и благодаря тому, что она часто бываетъ погружена въ различныя серьезныя соображенія, даже кажется иногда безсмысленнымъ. Въ связи съ этимъ тускнѣетъ и все лицо. Рѣсницы у нея коротки, но очень густы и часто посажены, точно хвостъ горностая. Вѣки нѣсколько темноваты и усѣяны красноватыми жилочками, что придаетъ лицу выраженіе какой-то внутренней силы и вмѣстѣ прелести; два качества эти очень рѣдко встрѣтишь у женщины.
Вокругъ глазъ кожа совершенно гладкая, безъ всякаго признака морщинъ, точно на египетской статуѣ, которая отъ времени точно стала казаться живой. Скулы у нея нѣсколько болѣе выдаются, чѣмъ у всѣхъ женщинъ и еще болѣе подчеркиваютъ выраженіе энергіи, которой дышетъ все ея лицо. Носъ очень тонкій и прямой съ раздувающимися розовыми нѣжными ноздрями. Очень изящной линіей онъ соединенъ со лбомъ и замѣчательно бѣлъ; ноздри очень легко начинаютъ раздуваться, какъ только Камиль взволнуется или разсердится. Этимъ свойствомъ, по словамъ Тальмы, отличаются всѣ великіе люди въ минуты гнѣва или ироніи. Неподвижность ноздрей всегда говоритъ о нѣкоторой душевной сухости. Носъ скупого человѣка всегда неподвиженъ -- онъ вѣчно сжатъ, какъ и его губы и все лицо его точно замкнуто, какъ и его душа. Ротъ, съ красивымъ изгибомъ въ уголкахъ и ярко красными губами, необыкновенно красивъ и своими мягкими очертаніями представляетъ полный контрастъ съ величественнымъ и серьезнымъ складомъ лица. Верхняя губа ея очень тонка и линія, соединяющая носъ со ртомъ, очень выгнута и близко подходитъ къ верхней губѣ, такъ что легкое вздергиванье губы сразу придаетъ лицу Камиль необыкновенно презрительное выраженіе. Нижняя губа толще и ослѣпительно краснаго цвѣта. Выраженіе губъ замѣчательно мягкое и пріятное и ротъ ея, точно изваянный рѣзцомъ Фидія, производитъ впечатлѣніе полуоткрытой гранаты. Подбородокъ довольно полный, но его твердыя линіи доказываютъ ея рѣшимость и вполнѣ гармонируютъ со всѣмъ ея профилемъ, достойнымъ богини. Надъ верхней губой ростетъ легкій пушокъ; природа сдѣлала бы большую ошибку, если бы лишила ее этихъ легкихъ, какъ дымка, усиковъ. Уши, очень красивой формы, доказываютъ все изящество ея натуры. Бюстъ довольно полонъ, талія тонкая. Бедра не пышны, но граціозно округлены и своими контурами напоминаютъ скорѣе Вакха, чѣмъ Венеру Каллипигійскую. Здѣсь особенно замѣтны нюансы, отличающіе женщину знаменитую отъ всѣхъ обыкновенныхъ женщинъ: первая всегда имѣетъ нѣсколько мужской складъ тѣла, не имѣетъ той гибкости и тѣхъ широкихъ контуровъ, которыми отличаются женщины, предназначенныя судьбой къ обязанностямъ материнства. Въ свою очередь, мужчины хитрые, лживые, трусливые, очень часто бываютъ надѣлены почти женскими бедрами. Шея Камиль одной покатой линіей соединяется съ плечами, и на затылкѣ не имѣетъ ни впадины, ни изгиба: опять доказательство силы. Плечи ея очень красивы, но настолько широки, что можно подумать, что они принадлежатъ женщинѣ-колоссу. Форма рукъ очень красива и оконечности ихъ своимъ изяществомъ напоминаютъ руки англичанокъ: онѣ всѣ усѣяны ямочками, довольно полны и оканчиваются розовыми, миндалевидными ногтями. Цвѣтъ кожи на рукахъ замѣчательно бѣлъ, изъ чего можно заключить, что все ея тѣло, крупное, полное, имѣетъ кожу совершенно другого оттѣнка, чѣмъ на лицѣ. Вся голова ея придаетъ ей нѣсколько холодный и очень рѣшительный видъ, который смягчается подвижностью рта, очень часто мѣняющаго свое выраженіе, точно такъ же, какъ и подвижныя ноздри носа. Не всякому сразу бросится въ глаза, сколько обѣщаетъ эта живая игра лица, сколько въ этомъ заманчивой прелести, и на первый взглядъ лицо ея кажется вызывающе холоднымъ. На немъ точно лежитъ отпечатокъ какой-то печали, ему болѣе присуще меланхоличное сосредоточенное выраженіе, нежели кокетливое. Мадемуазель де-Тушъ больше слушаетъ, чѣмъ говоритъ сама. Своимъ молчаніемъ и пристальнымъ, глубокимъ взглядомъ глазъ она можетъ смутить собесѣдника. Всякій образованный человѣкъ, видя ее, невольно сравнивалъ ее съ Клеопатрой, которая едва не произвела большого переворота въ исторіи народовъ. Но Камиль представляетъ собой женщину львицу, полную силъ и замѣчательно совершенную въ умственномъ и физическомъ отношеніи.
Мужчина, съ нѣсколько восточными воззрѣніями на женщинъ, навѣрное пожалѣлъ бы, что она такъ умна и хотѣлъ бы увидать ее болѣе женственной. Непріятно подумать, что вдругъ имѣешь дѣло съ женщиной-демономъ, испорченной до мозга костей. Способна-ли она испытать страсть, будучи вѣчно занята холоднымъ анализомъ и положительными науками? Разумъ не убилъ-ли въ ней сердце или, можетъ быть, какъ это ни странно, она чувствуетъ и анализируетъ свои чувства одновременно? Существуютъ-ли для нея преграды, или такъ какъ ея уму все доступно, то, въ противоположность другимъ женщинамъ, она не остановится ни передъ чѣмъ? Будучи такъ умна, можетъ-ли она открыть свое сердце, способной желать нравиться? Снизойдеть-ли до разныхъ трогательныхъ мелочей, которыми женщины стараются занять и заинтересовать любимаго человѣка? Если, по ея мнѣнію, чувство не достигаетъ того идеала, къ которому она стремится, не покончитъ-ли она съ нимъ сразу? Какъ угадать, что таится въ глубинѣ ея глазъ? Невольно ждешь отъ нея какой-то неукротимости, чего-то невѣдомаго. Вообще женщина съ большой душевной силой хороша только какъ аллегорія, но не въ дѣйствительности.