Генуя, 2 іюня.

"Я не писала вамъ, дорогой другъ мой, съ тѣхъ поръ, какъ мы были во Флоренціи. Но Венеція и гицъ всецѣло поглощали мое время, и къ тому же, какъ вы знаете, счастье попало занимаетъ мѣста въ жизни. Мы не будемъ считаться письмами. Я немного устала. Мнѣ хотѣлось все видѣть, а когда душа наша не слишкомъ легко испытываетъ чувство пресыщенія, то частая смѣна наслажденій, наконецъ, вызываетъ утомленіе. Другъ нашъ имѣлъ большой тріумфъ въ театрѣ Скала, въ Ренисѣ и недавно въ Санто-Карло. Три италіянскія оперы за два года, вы не можете сказать, что любовь располагаетъ его къ лѣни. Насъ вездѣ великолѣпно принимали, но я предпочла бы уединеніе и молчаніе. Это, по моему, единственныя условія жизни, возможныя для женщины, которая разорвала со свѣтомъ? Я думала, что все такъ и будетъ. Любовь, дорогая моя, властелинъ еще болѣе требовательный, чѣмъ бракъ: но повиноваться ему такъ сладко! Отдавши всю свою жизнь любви, я не думала, что мнѣ придется хотя бы мелькомъ бывать въ свѣтѣ и любезный пріемъ, оказанный мнѣ, только растравилъ мои раны. Я не могла, какъ прежде, стоять на равной ногѣ съ высокопоставленными дамами. Чѣмъ больше вниманія мнѣ оказывали, тѣмъ болѣе подчеркивали мое ничтожество. Женнаро не понялъ этихъ тонкостей; но онъ былъ такъ счастливъ, что мнѣ было бы стыдно не пожертвовать своимъ мелкимъ самолюбіемъ для такого важнаго дѣла, какъ жизнь артиста. Мы, женщины, живемъ одной любовью, а мужчины живутъ и любовью и своей дѣятельностью; иначе они не были бы мужчинами. Тѣмъ не менѣе, для насъ, женщинъ, есть много непріятнаго въ томъ положеніи, въ которое я себя поставила и котораго вы избѣгли: вы остались на высотѣ своего положенія передъ судомъ общества, которое не имѣло никакихъ правъ на васъ; вы сохранили свободу воли, а я ее утратила. Я говорю это исключительно о сердечныхъ дѣлахъ, а не объ общественныхъ вопросахъ, отъ которыхъ я совершенно отказалась. Вы можете быть кокетливой, капризной, вы сохранили всю привлекательность женщины, которая свободна и можетъ по желанію все дать или во всемъ отказать; вы сохранили за собой привилегію капризничать, въ интересахъ самой вашей любви и любви того человѣка, который вамъ нравится. Однимъ словомъ, до сихъ поръ сохранили полную независимость; а я утратила свободу сердца, что, по моему, составляетъ одно изъ очарованій во всякой любви, даже когда страсть сильна до безконечности. Я не имѣю больше возможности ссориться полушутя: мы не даромъ такъ дорожимъ этимъ пріемомъ. Развѣ это не лучшее средство вывѣдать тайну сердца? Я не могу грозить, я должна заковать всю мою привлекательность въ броню безграничной кротости и покорности, я должна заслужить уваженіе силой своей любви. Я предпочту скорѣе умереть, чѣмъ покинуть Женнаро, потому что все мое искупленіе состоитъ въ святости моей любви. Я не колебалась ни минуты между общественнымъ уваженіемъ и моимъ уваженіемъ къ самой себѣ, которая составляетъ тайну моей совѣсти. Хотя у меня и бываютъ минуты меланхоліи, которыя пробѣгаютъ тучками по ясному небу и которыми мы, женщины, любимъ отдаваться, но я прогоняю ихъ, я не хочу, чтобы это походило на сожалѣнія. Боже мой, я такъ хорошо поняла обширность моихъ обязанностей, что вооружилась полной снисходительностью, но до сихъ поръ Женнаро не возбуждалъ моей ревности, которая вѣчно на-сторожѣ. Я не вижу, въ чемъ можетъ провиниться мой чудный геній. Я, ангелъ мой, немного напоминаю тѣхъ набожныхъ людей, которые ведутъ бесѣду съ Богомъ; вѣдь, развѣ не вамъ я обязана своимъ счастьемъ? Поэтому будьте увѣрена, что я часто думаю о васъ. Я увидѣла Италію, наконецъ-то узрѣла такъ, какъ и вы ее видѣли и какъ надо ее видѣть, съ душой, освѣщенной любовью, какъ и Италія освѣщена чуднымъ солнцемъ и произведеніями искусства. Мнѣ жаль того, кто долженъ одинъ восхищаться ея красотами, кто не имѣетъ никого, кому бы онъ могъ въ минуту восторга пожать руку, съ кѣмъ могъ бы выдѣлиться избыткомъ волнующихъ васъ чувствъ, которыя, нисколько не слабѣя отъ этого, дѣлаются нѣсколько спокойнѣе. Эти два года составляютъ всю мою жизнь и дадутъ обильную жатву для моихъ воспоминаній. Не строили-ли вы, какъ и я, планы останься въ Кіавари, купить дворецъ въ Венеціи, домикъ въ Сорренто, виллу во Флоренціи? Развѣ всѣ любящія женщины не боятся людей? А я, выброшенная за бортъ, могу-ли пожелать на вѣкъ погребсти себя въ этомъ чудномъ пейзажѣ, среди цвѣтовъ, у этого красиваго моря или въ долинѣ, которая равняется красотѣ моря, какъ, напримѣръ, долина, видимая изъ Физоля? Но увы! мы бѣдные артисты, и деньги призываютъ въ Парижъ двухъ цыганъ. Женнаро не хочетъ, чтобы я пожалѣла объ утраченной мной роскоши и ѣдетъ въ Парижъ репетировать свое новое произведеніе, большую оперу. Вы, ангелъ мой, такъ же, какъ и я, понимаете, что я не могу показаться въ Парижѣ. Несмотря на всю мою любовь, я не могла бы перенести презрительнаго взгляда мужчины или женщины -- я скорѣе готова совершить убійство. Да, я разрубила бы на куски того, кто удостоилъ бы меня сожалѣнія и милостиво обошелся бы со мной: восхитительная Шатонёфъ нѣкогда, кажется, при Генрихѣ III, растоптала лошадью парижскаго городского голову за подобное преступленіе. Я вамъ пишу съ тѣмъ, чтобы извѣстить васъ, что не замедлю присоединиться къ вамъ въ Тушѣ и въ вашемъ монастырѣ буду ожидать нашего Женнаро. Вы видите, какъ я смѣло обращаюсь съ моей благодѣтельницей и сестрой! Но тягость благодѣянія не приведетъ меня, какъ нѣкоторыхъ, къ неблагодарности. Вы мнѣ такъ много говорили о трудности сообщенія, что я постараюсь пріѣхать въ Круазигъ моремъ. Эта мысль мнѣ пришла, когда я узнала здѣсь, что маленькое датское судно, нагруженное мраморомъ, ѣдетъ къ вамъ за солью, возвращаясь къ себѣ, на Балтійское море. Такимъ образомъ я избѣгала утомленія и издержекъ переѣзда на почтовыхъ лошадяхъ. Я знаю, что вы не одна и очень довольна этимъ: посреди моего счастья у меня иногда являлись угрызенія совѣсти. Вы единственный человѣкъ, съ которымъ я могу остаться одна, безъ Конти. Можетъ быть, и для васъ будетъ пріятно видѣть около себя женщину, которая пойметъ ваше счастье и не будетъ завидовать ему? Итакъ, до скораго свиданія. Вѣтеръ попутный, я отправляюсь, мысленно пославъ вамъ поцѣлуй".

-- И она тоже любитъ,-- сказалъ себѣ Калистъ, съ грустнымъ видомъ складывая письма.

Эта печаль отозвалась въ сердцѣ матери, точно внезапный свѣтъ озарилъ для нея черную пропасть. Баронъ только что вышелъ.

Фанни заперла на засовъ дверь башенки и облокотилась на спинку кресла, гдѣ сидѣлъ ея сынъ, точно сестра Дидоны на картинѣ Герена; она поцѣловала его въ лобъ со словами:

-- Что огорчаетъ тебя, мой Калистъ? Ты мнѣ обѣщалъ объяснить твои частые визиты въ Тушъ; я должна, говоришь ты, благословлять владѣлицу его?

-- Да, конечно, -- отвѣчалъ онъ;-- она доказала мнѣ, дорогая матушка, всю неполноту моего образованія въ нашъ вѣкъ, когда дворянство должно себѣ пріобрѣсти личныя заслуги, чтобы воскресить свое имя. Я такъ же былъ далеко отъ вѣка, какъ Геранда отъ Парижа. Она была матерью моего ума.

-- За это я не буду благословлять ее,-- сказала баронесса, съ глазами, полными слезъ.

-- Матушка!-- воскликнулъ Калистъ, на голову котораго, какъ жемчужины, скатились двѣ жгучія слезинки огорченной матери,-- матушка, не плачьте, я сегодня собирался, чтобы услужить ей, обойти весь нашъ берегъ отъ таможенной будки до мѣстечка Батца, а она мнѣ сказала: "Какъ стала бы безпокоиться ваша мать! "

-- Она сказала это? За одни эти слова я многое могу простить ей,-- сказала Фанни.