-- Но васъ трудно любить,-- возразилъ онъ,-- вы не сгибаете головы передъ любовью, а она должна примѣняться къ вамъ. Вы, можетъ быть, еще способны на проказы и на мальчишеское веселье, но ваше сердце утратило свою юность, вашъ умъ слишкомъ глубокъ, вы никогда не были наивны и не можете стать наивной теперь. Ваша прелесть въ вашей таинственности, она имѣетъ въ себѣ что-то отвлеченное, не существующее въ дѣйствительности. Наконецъ, ваша сила отдаляетъ отъ васъ сильныхъ людей, которые предвидятъ стычку. Ваше могущество можетъ нравиться молодымъ существамъ, которыя, какъ Калистъ, любятъ, чтобы имъ покровительствовали; но съ теченіемъ времени оно утомляетъ. Вы велики и недосягаемы: несите же неудобства этихъ двухъ достоинствъ,-- они надоѣдаютъ.
-- Какой приговоръ!-- воскликнула Камиль.-- Развѣ я не могу быть женщиной? развѣ я чудовище?
-- Можетъ быть.
-- Мы увидимъ это!-- воскликнула женщина, задѣтая за живое.
-- Прощайте, дорогая, завтра я уѣзжаю. Я не сержусь на васъ, Камиль, и считаю васъ величайшей изъ женщинъ; но, если бы я сталъ служить для васъ ширмой или экраномъ,-- продолжалъ Клодъ, умѣло придавъ своему голосу двѣ совершенно разныхъ интонаціи,-- то вы бы стали презирать меня. Мы разстанемся безъ сожалѣній и безъ упрековъ: намъ нечего сожалѣть ни о потерянномъ счастьѣ, ни объ обманутыхъ надеждахъ. Для васъ, какъ для нѣсколькихъ, очень рѣдкихъ, геніальныхъ людей, любовь не есть то, чѣмъ ее сдѣлала природа: могучая потребность, въ удовлетвореніи которой есть жгучее, но скоро преходящее удовольствіе, и не имѣетъ вѣчности; вы смотрите на любовь съ точки зрѣнія христіанской религіи: это идеальное царство, полное благородныхъ чувствъ, большихъ мелочей, поэзіи, умственныхъ наслажденій, самоотверженія, цвѣтовъ нравственности, очаровательныхъ гармоній и лежащее выше земной грубости; къ нему поднимаются два существа, руководимыя ангеломъ, и возносятся на крыльяхъ блаженства. Вотъ на что и я надѣялся, я мечталъ завладѣть ключемъ, который открылъ бы намъ двери, запертыя для многихъ людей, двери, черезъ которыя можно проникнуть въ вѣчность. Вы уже опередили меня! Вы обманули меня. Я возвращаюсь къ своей нищетѣ, къ своей огромной парижской тюрьмѣ. Этого обмана, случись онъ въ началѣ моего пути, было бы достаточно, чтобы заставить меня избѣгать женщинъ; а теперь онъ только внушилъ мнѣ такое разочарованіе, что я навсегда осужденъ на ужасное одиночество, и я даже лишенъ той вѣры, которая помогала св. отцамъ населять свое одиночество священными образами. Вотъ, дорогая Камиль, къ чему насъ приводитъ превосходство ума, мы можемъ вдвоемъ пропѣть тотъ ужасный гимнъ, который поэтъ вложилъ въ уста Моисея, бесѣдующаго съ Богомъ:
Господь, Ты сдѣлалъ себя могучимъ и одинокимъ!
Въ эту минуту показался Калистъ.
-- Я не хочу оставлять васъ въ невѣдѣніи, что я здѣсь,-- сказалъ онъ.
Мадемуазель де-Тушъ сильно испугалась и краска огненнымъ заревомъ залила ея спокойное лицо. Въ продолженіи всей этой сцены она была такъ хороша, какъ никогда.
-- Мы думали, что вы ушли, Калистъ,-- сказалъ Клодъ,-- но эта невольная обоюдная нескромность не можетъ имѣть вредныхъ послѣдствій; можетъ быть, вы даже лучше будете себя чувствовать въ Тушѣ, узнавъ вполнѣ хорошо Фелиситэ. Ея молчаніе доказываетъ, что я не ошибся насчетъ той роли, которую она мнѣ назначила. Она любитъ васъ, какъ я уже говорилъ вамъ, но любитъ въ вашемъ лицѣ васъ самихъ, а не себя, мало женщинъ могутъ понять и испытать это чувство: немногія изъ нихъ понимаютъ сладость мученій, которыя даетъ намъ страсть, это высокое чувство обыкновенно предоставляется мужчинамъ; но вѣдь она немного мужчина,-- насмѣшливо добавилъ онъ.-- Ваше увлеченіе Беатрисой заставитъ ее страдать и сдѣлаетъ ее въ то же время счастливой.