-- Будьте совершенно спокойны, -- сказала графиня.
-- Я нишуть не беспокоюс, -- прервал он ее. -- Я спрашиваю, доставят ли удофольствие госпоше дю Тийе эти листки гербофой бумаги.
-- О да, -- ответила она, -- вы окажете ей услугу, какую мог бы оказать родной отец.
-- Ну, я сшастлив, если на что-нибудь ей приготился. Послушайте-ка мой музыка! -- сказал он и, оставив бумаги на столе, подбежал к фортепьяно.
Уже пальцы этого ангела забегали по старым клавишам, уже взгляд его сквозь кровлю устремился в небо, уже расцветало в воздухе и проникало в душу самое сладостное из всех песнопений; но графиня недолго дала этому наивному глашатаю небесных радостей наделять глаголом дерево и струны, как это делает Рафаэлева святая Цецилия для внемлющих ей ангелов, -- лишь только высохли чернила, она поднялась, положила векселя в муфту и возвратила на землю сияющего своего учителя из эфирных пространств, где он парил.
-- Добрый мой Шмуке, -- сказала она, похлопывая его по плечу -- Так скоро! -- воскликнул он с грустной покорностью. -- Сачем же вы тогда приехаль?
Он не возроптал, он насторожился, как верная собака, чтобы выслушать графиню.
-- Добрый мой Шмуке, -- продолжала она, -- на карту поставлена человеческая жизнь, минуты сберегают кровь и слезы.
-- Ви все та ше, -- сказал он. -- Ступайте, ангел! Осушайте слесы лютские! Снайте, что бедний Шмуке ценит ваше посесшение выше вашей пенсии.
-- Мы еще увидимся, -- сказала она, -- вы будете приходить каждое воскресенье музицировать и обедать со мною, иначе я с вами рассорюсь. Я жду вас в ближайшее воскресенье.