Онъ сложилъ и второе письмо и также оставилъ его предъ собою, намѣреваясь надписать, когда кончитъ свое невольное раздумье.
Онъ запахнулъ халатъ, протянулъ ноги на табуретку, засунулъ руки въ карманы своихъ красныхъ кашемировыхъ панталонъ и опрокинулся на восхитительной бержеркѣ, которая мягко охватывала спину стеганными подушками. Чаю онъ больше не пилъ и оставался неподвижно, глядя на свою руку, державшую каминную лопаточку. Онъ, впрочемъ, не видѣлъ ни своей руки, ни лопаточки. Онъ не мѣшалъ въ каминѣ. И напрасно: возиться съ огнемъ, думая о женщинахъ -- живѣйшее наслажденіе. Воображеніе слышитъ цѣлыя фразы синихъ язычковъ, которые скачутъ, трепещутъ и болтаютъ въ печи; угольки трещатъ, вылетаютъ искрами... На нихъ можно загадывать... Любить и мѣшать въ печкѣ,-- тутъ можно выражать свою мысль въ образахъ...
Я вошелъ въ эту минуту. Евгеній поднялся.
-- А, это ты, Орасъ. Давно ты здѣсь?
-- Сейчасъ вошелъ.
-- А!
Онъ взялъ оба письма, надписалъ адресы и позвалъ камердинера.
-- Отнеси.
Жозефъ (славный малый!) пошелъ, не отговариваясь.
Мы бесѣдовали. Тогда состоялась морейская экспедиція; мнѣ хотѣлось участвовать въ качествѣ врача. Евгеній замѣтилъ, что я много потеряю, если оставлю Парижъ. Бились объ закладъ о какихъ-то пустякахъ... Впрочемъ, нечего пересказывать нашу бесѣду.