Глава III.
Любовь въ провинцiи.
Есть прекрасный часъ въ тихой, безмятежной жизни девушки, часъ тайныхъ, несказанныхъ наслажденiй, часъ, въ который солнце светитъ для нея ярче на небе, когда полевой цветокъ краше и благоуханнее, когда сердце, какъ птичка, трепещетъ въ волнующейся груди ея, умъ горитъ, и мысли расплавляются въ тайное, томительное желанiе. Этотъ часъ есть часъ неопределенной грусти любви, неопределенныхъ, но сладостныхъ мечтанiй любви. Когда дитя, впервые проглянетъ на светъ божiй, оно улыбается; когда девушка услышитъ первый ударъ своего влюбленнаго сердца, она улыбнется, какъ дитя. И какъ светъ божiй, первый приветствуетъ сладкимъ, теплымъ лучомъ пришествiе въ мiръ человека, такъ и любовь торжественно приветствуетъ сердце человеческое, когда оно впервые забьется чувствомъ и страстiю. Такой часъ насталъ для Евгенiи.
Какъ ранняя птичка, она проснулась съ зарею и помолилась. Потомъ начала свой туалетъ -- занятiе, отныне для нея важное, получившее свой особенный смыслъ. Она разобрала свои длинные каштановые волосы, заплела свои косы надъ головою, бережно, не давая кудрямъ разсыпаться и вырываться изъ рукъ, и гармонически соединила въ причоске своей простоту и наивность съ красотою и искусствомъ. Умывая свои полныя, нежныя руки чистою, ключевою водою, она невольно вспомнила стройную ручку своего кузена, и невольно подумала: отчего она такъ нежна, бела, такъ стройна и красива? Она выбрала чулки, какъ можно белее, башмаки, какъ можно красивее и новее, зашнуровалась и съ радостiю надела чистое, свежее платьице, выбравъ его, какъ можно более къ-лицу. Какъ только она кончила одеваться, пробили городскiе часы; какъ удивилась Евгенiя, насчитавъ только семь! Желая получше одеться и иметь на то побольше времени, она встала раньше обыкновеннаго. Непосвященная въ тайны кокетства, не зная искусства десять разъ завить и развить свой локонъ, выбирая прическу более къ-лицу, Евгенiя, отъ-нечего-делать, сложила свои руки и села подле окна; видъ былъ небогатый, незатейливый: дворъ, узкiй, тесный садъ и надъ нимъ высокiя террасы городскаго вала -- все было весьма-обыкновенно, но нелишено оригинальной, девственной красоты, свойственной пустыннымъ местамъ и невозделанной природе.
Возле самой кухни находился колодезь, обнесенный срубомъ, съ бадьею на блоке, въ железной обоймице, укрепленной на деревянномъ шесте. Около этого шеста обвивалась виноградная лоза, съ завядшими, изжелта-красными листьями; ветви и отпрыски спускались внизъ, обвивали почерневшiй срубъ, бежали далее, по фасаду зданiя, и оканчивались у деревяннаго сарая, въ которомъ дрова были разложены съ такою-же симметрическою точностiю, какъ книги въ кабинете любаго библiофила. Мостовая двора, разбитая ездою, почерневшая, свидетельствовала о времени густыми клочьями моха и дикихъ травъ, пробившихся между каменьями. Толстыя, полуразрушенныя стены были увиты игривымъ плющомъ. Наконецъ, въ углубленiи дворика, возвышались восемь ступеней, которыя вели къ калитке садика; оне были неровны, разбиты временемъ и почти совершенно скрывались подъ дикими кустами травы, живописно выбивавшейся изъ разселинъ треснувшаго камня; издали целое походило на могилу какого-нибудь крестоносца-рыцаря, насыпанную неутешною вдовою его. Надъ громадою этихъ камней возвышалась полусгнившая, полуразвалившаяся деревянная решотка садика, живописно-оплетенная местами игривою лозою. Съ обеихъ сторонъ садовой калитки две яблони простирали одна къ другой свои кривыя, коростовыя ветви. Въ садике, три параллельныя, усыпанныя пескомъ дорожки, обрезывали куртины, обведенныя плющовою изгородью. Въ углубленiи садика старыя липы, сплетшись ветвями, образовали беседку. На левой стороне были парники; на правой, возле самаго дома, стоялъ огромный орешникъ, раскидистыя ветви котораго сыпались въ безпорядке на крышу... Светлые, осеннiе лучи солнца, заблистали на небе, на земле, везде, и мало-по-малу разогнали туманъ, темный грунтъ ночи, облекавшей еще стены, деревья, садъ...
И во всей природе, во всемъ, что окружало Евгенiю, и что казалось ей такъ обыкновеннымъ, находила она теперь какую-то необъяснимую, новую прелесть, новое наслажденiе. Тысячи неясныхъ ощущенiй пробудились въ душе ея, расли въ ней, наполняли ее, по-мере-того, какъ лучи солнца наполняли вселенную. Какое то неясное, неизъяснимое удовольствiе заиграло въ сердце ея. Ея сердце глубоко и сильно сочувствовало всему окружавшему, и мысли девушки гармонически строились подъ ладъ всей природы.
Когда солнце дошло до стены, увенчанной дикими цветами, и облило ее моремъ яркаго света, тогда небесный лучъ надежды проникъ въ душу Евгенiи. И она полюбила съ-техъ-поръ эти поблекшiе цветы, эти синiе колокольчики и увядшую зелень, эту часть стены, все наконецъ, что носило воспоминанiе, отпечатокъ настоящихъ минутъ ея жизни. Шумъ листьевъ, тихiй, неясный шелестъ ихъ паденiя, все отвечало на вопросы Евгенiи, все разрешало ихъ, и она готова была целый день просидеть у окна своего, не замечая времени.
Но вдругъ тревожныя мгновенiя настали для души ея. Евгенiя встала, подошла къ зеркалу, взглянулась въ него, и, какъ художникъ, боясь за свое произведенiе, безсознательно хулитъ и порицаетъ его, такъ и Евгенiя невольно сказала про себя:
-- Я дурна, я не понравлюсь ему.
Мысль робкая, носящая въ себе зародышъ глубокихъ, страшныхъ мученiй.