-- Знаю, знаю,-- отвѣтилъ Дю-Тилье.-- Рогенъ во всемъ виноватъ. Онъ и меня наказалъ на десять тысячъ франковъ: занялъ у меня эти деньги, да на нихъ, вѣрно, и уѣхалъ, негодный старикъ! Г-жа Рогенъ возвратитъ мнѣ этотъ долгъ. Я посовѣтовалъ ей, бѣдняжкѣ, не платить долговъ мужа, надѣланныхъ для какой-то дѣвки: это было бы съ ей стороны величайшей глупостью. Если бы еще она могла удовлетворить всѣхъ кредиторовъ -- куда ни шло! Но-какъ заплатить только нѣкоторымъ? Немыслимо! Васъ, любезный Бирото, я знаю,-- продолжалъ Дю-Тилье,-- вы не чета Рогену; вы скорѣе пустите себѣ пулю въ лобъ, чѣмъ заставите меня потерять хоть копѣйку. Однако, мы уже въ улицѣ Шоссе-д'Антенъ, гдѣ я живу. Зайдите ко мнѣ.-- Дю-Тилье повелъ Цезаря не въ контору свою, а въ квартиру: ему хотѣлось показать бывшему своему хозяину свою роскошную обстановку. Онъ нарочно медленно велъ его по комнатамъ, чтобы тотъ успѣлъ разсмотрѣть и великолѣпную столовую, увѣшанную картинами, привезенными изъ Германіи, и двѣ элегантныхъ гостиныхъ, убранныхъ съ такой роскошью, какую Бирото видалъ только у герцога Ленонкуръ. Глаза у парфюмера разбѣгались; его поражало все, что онъ тутъ видѣлъ: и чудныя бездѣлушки, и драгоцѣнныя вазы, позолота, произведенія искусства, множество изящныхъ и дорогихъ вещей... Вередъ этимъ убранствомъ блѣднѣла роскошь новой обстановки Бирото; зная, какихъ денегъ ему стоила его затѣя, Цезарь невольно подумалъ, откуда у Дю-Тилье взялись милліоны.
Фердинандъ провелъ Цезаря и въ спальню; эта спальня отличалась отъ комнаты г-жи Бирото, какъ отличается роскошное помѣщеніе оперной примадонны отъ скромной квартиры статистки въ третьемъ этажѣ. Стѣны и потолокъ были обтянуты фіолетовымъ атласомъ. Передъ постелью лежалъ пушистый коврикъ изъ горностая, красиво выдѣлявшійся на темно-лиловомъ левантскомъ коврѣ, застилавшемъ всю комнату. Меблировка была изысканная и модная. Парфюмеръ съ восхищеніемъ остановился передъ чудными часами, изображавшими Амура и Психею; это была единственная копія съ группы, только-что сдѣланной по заказу одного извѣстнаго банкира. Наконецъ Дю-Тилье и его бывшій хозяинъ вступили въ кокетливо убранный кабинетъ; это была скорѣе комната щеголя, гдѣ все располагало къ мечтамъ о любви, нежели кабинетъ финансиста. На письменномъ столѣ красовались: рѣзной ножъ изъ золота, прессъ-папье изъ малахита и много другихъ роскошныхъ бездѣлушекъ. На полу лежалъ богатый бельгійскій коверъ, мягкій и пушистый, въ которомъ тонули ноги. Бѣдный парфюмеръ не могъ придти въ себя отъ изумленія, его подавляли блескъ и великолѣпіе обстановки. Дю-Тилье пригласилъ Цезаря сѣсть у камина и предложилъ ему позавтракать. На звонокъ явился лакей, одѣтый лучше, чѣмъ Бирото.
-- Позовите ко мнѣ господина Легра. Затѣмъ вы пойдете и прикажете Іосифу вернуться домой; онъ остался у дверей дома Келлеръ. Кстати, зайдите въ Адольфу Келлеръ, скажите, что я самъ не буду сегодня у него, а жду его къ себѣ. Прикажите еще накрыть на столъ, и живѣе!
Эти фразы сильно поразили парфюмера.
Какъ, онъ, Дю-Тилье, призываетъ къ себѣ грознаго Адольфа Келлеръ! Призываетъ, какъ хозяинъ собаку!..
Между тѣмъ лакей успѣлъ уже раздвинуть столъ, котораго Бирото раньше и не замѣтилъ: до того онъ былъ тонокъ. Принесли завтракъ: паштетъ, бутылку Бордо и такія изысканныя кушанья, какія подавались у Бирото разъ въ два мѣсяца, по большимъ праздникамъ. Дю-Тилье торжествовалъ и наслаждался въ душѣ: единственный человѣкъ, который имѣлъ право презирать его, былъ теперь вполнѣ въ его рукахъ. Сознаніе, что врагъ его беззащитенъ, какъ ягненокъ передъ тигромъ, пробудило великодушіе въ сердцѣ Дю-Тилье: онъ колебался, доводить ли мщеніе до конца. Ненависть его нѣсколько утихла.
"Я могу довести этого человѣка до полнаго банкротства,-- думалъ Дю-Тилье,-- могу ввергнуть въ нищету и его самого, и жену его, которая надо мной насмѣялась, и дочь, о рукѣ которой я мечталъ когда-то, какъ о высшемъ счастьѣ. У меня въ рукахъ деньги Бирото, не довольно ли этого? Зачѣмъ топить бѣднаго глупца? Пусть плаваетъ, держась за веревку, которая останется у меня въ рукахъ".
Къ сожалѣнію, честные люди не имѣютъ такта, не знакомы съ разсчетомъ, во всемъ они искренни, откровенно высказываютъ свои мысли. Бирото самъ повредилъ себѣ: онъ раздражилъ тигра, въ лапы котораго попался, нанесъ ему ударъ прямо въ сердце, самъ того не подозрѣвая. Однимъ своимъ словомъ, однимъ выраженіемъ, одной похвалой онъ сдѣлалъ врага неумолимымъ, безжалостнымъ. Когда пришелъ кассиръ, Дю-Тилье сказалъ ему, указывая на Цезаря:
-- Легра, я даю этому господину -- вы его знаете, это г. Бирото -- даю десять тысячъ франковъ. Приготовьте вексель на эту сумму срокомъ на три мѣсяца и немедленно принесите деньги.
Дю-Тилье предложилъ Цезарю паштетъ, налилъ ему вина, но парфюмеръ не въ состояніи былъ ѣсть: чувствуя, что онъ, наконецъ, спасенъ, онъ судорожно смѣялся и вертѣлъ цѣпочку отъ часовъ. Такимъ образомъ Бирото невольно выказалъ всю глубину той пропасти, куда погрузила его рука Дю-Тилье и откуда она его извлекала теперь. Между тѣмъ кассиръ принесъ деньги и вексель, который Цезарь подписалъ. Положивъ въ карманъ десять банковыхъ билетовъ, парфюмеръ не могъ скрыть своей радости: ему предстояло завтра объявить себя несостоятельнымъ, признаться женѣ въ томъ, что они разорились; но теперь бѣда миновала, честь спасена! Счастье было такъ велико, что бѣдный Цезарь невольно прослезился.