-- Я не жнаю, зачиво Пиродо не посилалъ увъ мою контору,-- сказалъ баронъ Нюсингенъ Гобенгейму,-- я далъ бы ему увъ гретидъ...
-- О, нѣтъ, господинъ баронъ, врядъ ли вы дали бы!- прервалъ его Іосифъ Лёба.-- Вы не могли не знать, что банкъ не принялъ его векселей. Вообще банкротство бѣднаго Бирото, котораго я продолжаю уважать попрежнему, связано съ странвыни обстоятельствами...
Тутъ Пильеро сжалъ руку Лёба.
-- Дѣйствительно, не объяснишь того, что произошло съ Бирото,-- сказалъ Камюзо,-- остается только думать, что за спиной Жигоне скрывается еще кто-нибудь, кому выгодна погибель Бирото.
-- Ничего нѣтъ, страннаго въ банкротствѣ Бирото,-- прервалъ Клапаронъ,-- со всякимъ случится то же, если онъ возьмется не за свое дѣло. Бирото надо было заняться своимъ "Huile Céphalique", а не пускаться въ спекуляцію на земли: тогда онъ потерялъ бы только сто тысячъ, лежавшія у Рогена, а не довелъ бы себя до банкротства. Впрочемъ, онъ будетъ теперь вести дѣла подъ именемъ Попино.
Итакъ, большинство негоціантовъ считали Бирото болѣе виновнымъ, чѣмъ Рогена. Нотаріуса извиняла, въ ихъ глазахъ, его безразсудная страсть; о немъ отзывались: "Несчастный Рогенъ!" Къ парфюмеру, который хотѣлъ стать выше своей среды, отнеслись безъ снисхожденія; о немъ говорили съ ироніей: "Этотъ бѣдный Бирото!"
Покинувъ биржу, Жигоне отправился въ улицу Перренъ-Гасселенъ и зашелъ къ г-жѣ Маду, торговкѣ орѣхами.
-- Ну, каковы дѣла?-- спросилъ онъ ее.
-- Такъ себѣ, неважны,-- отвѣтила почтительно г-жа Маду, подвигая ростовщику свое единственное кресло съ такой рабской угодливостью, какую она выказывала только своему дорогому покойнику.
Г-жа Маду не задумывалась бросить на землю слишкомъ упрямаго или нахальнаго возчика, насмѣхалась надъ самыми выгодными изъ своихъ покупателей, смѣло предстала бы передъ самимъ королемъ и взялась бы говорить ему отъ лица всего рынка; но передъ Жигоне она трепетала и выказывала ему всегда самое глубокое уваженіе. На рынкѣ преклоняются передъ могуществомъ денегъ, и потому ростовщикъ, къ которому прибѣгаютъ за помощью, котораго умоляютъ со страхомъ и трепетомъ, внушаетъ народу почтеніе: передъ нимъ самая смѣлая шутка замираетъ на губахъ и самый гордый взглядъ опускается долу.